такая ли участь ожидала и мою сестру в этом чужом городе!
— Оглянись вокруг себя! — сказал я. — Ведь для тебя дело может обернуться так же, как и для этих людей. — При этом я бросил взгляд на свое шикарное твидовое пальто.
Но ее трудно было переубедить.
— Ну и что? — с вызовом отвечала она. — Допустим, и со мной так случится. Так ведь смысл жизни не только в том, чтобы преуспевать. Я могу довольствоваться теми благами, которые имею сейчас. На большее я не претендую.
— Но присмотрись как следует к этой компании! — воскликнул я невольно. — Неужели эти люди не внушают тебе ужаса? Ведь они ничего не дают искусству и ничего не получают от него!
Я приехал в Париж вовсе не для того, чтобы спорить с сестрой. Я хотел сказать, что все эти мужчины и женщины, несмотря на все их бесконечные разговоры об искусстве, искреннюю преданность и рвение, отнюдь не всегда способны создать нечто действительно ценное в мире прекрасного с его неумолимыми законами и жесткими требованиями. Но я не сумел это как следует выразить, и слова мои, вероятно, возымели на сестру обратное действие.
— Понимаю, — сказала она, уставившись на меня широко распахнутыми черными глазами. — Поэтому ты, милый, и вернулся в Японию? Ты, видимо, не можешь бескорыстно служить искусству, тебе нужна мзда.
— Перестань, я не хочу с тобой ссориться, — сказал я и попросил у официанта счет.
То, что сказала сестра, наполовину было справедливо. Семь лет тому назад внутренний голос говорил мне: «Не ищи путей полегче. Оставайся здесь, пусть даже тебе и придется уплатить за это ценой одиночества». Но тогда я заткнул уши и отрекся от мертвого лика Христа, хранящегося в Музее изящных искусств средневековья, похоронив его образ на дне своей души. А взамен… взамен получил вот это твидовое пальто.
Мы вышли из кафе. Над городом по-прежнему нависали дождевые тучи. Я пригласил сестру в рыбный ресторанчик. И за едой, и когда мы возвращались по усыпан-; ной опавшими листьями улице, мы избегали неприятной для нас обоих темы.
— Каждую неделю, — рассказывала сестра, — господин Лебедев дает мне новое задание. Последнее задание было такое. Прошло несколько лет, а женщина никак не может забыть бросившего ее мужчину. И вот однажды она получает от него письмо. Попробуйте, сказал учитель, выразить ее чувства при чтении этого письма, не произнеся ни одного слова, без единого звука, одной мимикой.
–. Ну и как ты это сделала?
— Движением пальцев и глаз, — оживленно ответила сестра. — Во всяком случае, господин Лебедев расхвалил меня. По части мимических сцен японцы вообще не знают себе равных.
Да, видно, этот Лебедев — птица невысокого полета, подумал я. Так учат ремеслу, а не искусству. Если говорить о настоящем искусстве, то оно не нуждается в подобного рода внешних, поверхностных выражениях чувств. Высокое мастерство, которым отмечен хранящийся в музее под стеклом лик распятого Христа, ничего общего не имеет ни с дилетантскими приемами господина Лебедева, ни с потугами публики, которую я только что видел в кафе. Я это слишком хорошо понимал, потому что и сам не способен был создать ничего похожего на тот шедевр.
Когда сестра стала рассказывать о своих занятиях под руководством господина Лебедева, голос ее преобразился. В нем уже не слышалось ни раздражения, ни усталости. Она говорила живо, весело, с каким-то радостным упоением. Впрочем, возможно, она лишь делала вид, что весела и счастлива. Я тотчас вспомнил ее крохотную, темную и холодную комнатушку под чердаком. Не исключено, что эта девочка хочет пустить пыль в глаза даже мне, своему старшему брату.
Расставшись с сестрой и вернувшись в гостиницу, я сразу почувствовал невероятную усталость. Я лег в постель, закурил и как-то незаметно стал повторять про себя, словно навязчивый рефрен: «Лебедев, Лебедев, Лебедев». У меня появилось желание до своего отъезда из Парижа хоть раз встретиться с этим человеком. Есть ли у сестры актерский талант? Я уже давно пришел к выводу, что в искусстве одним усердием и упорством ничего не добьешься. Мне во что бы то ни стало надо повидаться с этим Лебедевым и попробовать выяснить, что он думает об артистическом даровании сестры. Если он скажет, что это не более как самомнение, мой долг — уговорить ее вернуться в Японию.
На следующий день я позвонил в дирекцию театра Мариньи, так как вспомнил, что, по словам сестры, Лебедев играет в этом театре.
В трубке послышался высокий женский голос:
— Лебежев или Лебедев? Произнесите, пожалуйста, четче… А когда, вы говорите, этот актер выступал у нас? — Хм… Фамилию Лебедева в театре Мариньи, видимо, не так уж хорошо помнили. — Сейчас попробую выяснить. Подождите, пожалуйста.
Пока я ожидал ответа, в душе моей все больше накипало чувство горечи, похожее на жалость. Не миф ли все это? Не придумала ли сестра этого актера, чтобы скрыть от меня свое жалкое положение? Ничего удивительного, если она тешит себя иллюзиями и выдает мнимое за действительное, живя в темной комнатушке на шестом этаже и не имея возможности осуществить свою мечту… Но тут снова послышался прежний высокий женский голос:
— Господин Лебедев в позапрошлом году однажды выступал на нашей сцене, заменяя одного актера. Но потом получил увечье и больше не выступает. Адрес? Хмт., У нас есть только его тогдашний адрес, но…
Я попросил все же назвать этот адрес и записал его на полях газеты.
В последующие несколько дней, встречаясь с сестрой, я умалчивал о том, что навел справки о господине Лебедеве. Мне как-то неприятно было заводить этот разговор. А она, ничего не подозревая, с гордостью и воодушевлением без конца рассказывала мне о своем учителе. Фамилия Лебедев не сходила с ее уст. Я вспомнил те дни, когда она еще девочкой начала заниматься балетом и прожужжала мне уши рассказами о своих учителях. Как и тогда, черные глаза ее блестели, и казалось, вся она светится радостью. Сейчас она говорила явную ложь, но я лишь поддакивал, делая вид, что принимаю все за чистую монету.
За день до своего отъезда из Парижа в Мадрид я решил все-таки попытаться разыскать господина Лебедева по записанному мной адресу. Дом, где он жил, находился на старинной грязной улочке позади церкви Святого Сульпиция. На углу церковной площади, подернутой вечерней дымкой, потирая озябшие руки, старуха продавала жареные каштаны.
Управляющий старым многоквартирным домом, не расставаясь с прилипшим к губе окурком, сказал, что господин Лебедев пошел сейчас в мясную лавку неподалеку отсюда, и пальцем ткнул в темноту. Я повернулся
