Нынешний двор сильно отличался от того двора, который Нанетта знавала в двадцатые и тридцатые годы – он стал более серьезным. Королева стремилась собрать вокруг себя ученых, любила читать умные книги и обсуждать найденные в них новые идеи со своим кругом. Она сделалась большой поклонницей Эразма Роттердамского и собрала вокруг себя сторонников его идей. Сам король прислушивался к их разговорам, иногда даже вступая в дискуссию, и позволил королеве назначить лучших ученых воспитателями принца. У принца был свой двор в Ашбридже, в Хартфордшире, но он часто приезжал ко двору, или же король и королева посещали его. У леди Марии тоже был свой небольшой двор в Энфилде, она тоже часто бывала при дворе, а леди Елизавета жила при дворе королевы.
Двор королевы отличался религиозностью, церковь посещали трижды в день, а ее интерес к протестантизму был чисто теоретическим, поэтому для Нанетты и леди Марии не составляло труда жить при нем. Однако не только строгость царила при дворе, здесь давали балы, а леди Мария могла удовлетворить свою страсть к игре за королевским карточным столом. Покойная Екатерина Ховард оставила после себя колоссальное количество подаренных королем платьев, украшенных драгоценностями, и Нанетта вместе с другими фрейлинами часами занимались перелицовкой их в новые платья для королевы и ее падчериц.
Сложнее было с обувью – Екатерина имела слабость к хорошей обуви и требовала новую пару каждую неделю. Она всегда сидела, выставив ноги из-под подола юбки, чтобы то и дело беспрепятственно любоваться своим очередным приобретением. Кроме того, она обожала цветы, поэтому в каждой Комнате, которую могла посетить королева, ежедневно ставили свежесрезанные букеты. Одной из обязанностей Нанетты было обновление цветов в спальне самой королевы. Еще Екатерина любила животных, и у нее была целая свора гончих. Когда-то Анна подарила Нанетте такого же спаниеля, как у себя, – Аякса, ныне давно почившего и похороненного. Екатерина подарила Нанетте гончую, названную Уриан. Еще у нее жили две обезьянки, с которыми любил играть принц, и от которых Нанетта старалась держаться подальше.
Из Морлэнда пришли хорошие новости – Елизавета родила большого здорового мальчика, названного Джоном. Шерсти настригли очень много, и, с учетом того, что после очередной порчи монет (от которой морлэндцы даже выиграли) цены взлетели, несмотря на тяжелые налоги в связи с войной с Францией (закончившейся в этом году очередным мирным трактатом), прибыль оказалась приличной, и Пол вознамерился восстановить часовню примерно за год.
На Новый год при дворе снова появился Томас Сеймур, его возвращение вызвало ликование реформатской партии, поэтому католики предприняли новые шаги, чтобы убедить короля сильнее бороться с ересью. Они призывали к кострам, но король, не желавший явно становиться на сторону той или иной партии, держал их в узде. Впрочем, одну жертву им удалось получить – появившегося при дворе всего год назад фанатика-протестанта, детского друга королевы.
Склонность королевы к новым веяниям привлекла к ней многих сторонников крайних, даже неприятных ей самой взглядов. Нанетта с тревогой следила за этими переменами, как и другие друзья королевы. Особое беспокойство вызывала у нее знаменитая фанатичка Анн Аскью, чьи еретические выпады и пренебрежение своей и чужими жизнями были непереносимы. Королева отнеслась к ней хорошо – она же поставила ее под удар. Нанетта как-то попыталась объяснить это фанатичке и убедить ее найти другое прибежище, чтобы не привести к падению и этой королевы. Однако та презрительно глядела на нее своими безумными глазами и заявила, что гибель мученика сладостна и его награда – на небесах.
Так что никого не удивило, когда летом Анн арестовали и бросили в Тауэр. Но дальше произошло нечто ужасное. Католическая партия во главе с Гардинером решила обвинить королеву в ереси, а затем заменить ее на свою марионетку – скорее всего, овдовевшую герцогиню Ричмонд, невестку короля. С этой целью они пытали Анн, в надежде выудить у нее компрометирующую королеву информацию. Та ничего не сказала, и тогда предводители партии вздернули ее на дыбу и сами вращали колеса, пока женщина чуть не умерла от мучений. Лейтенант Тауэра так перепугался, что со всех ног бросился к королю, в Вестминстер, чтобы оправдаться и просить прощения. Пытка на дыбе женщины, тем более дворянки – до этого не додумалась бы и уличная толпа! Однако король, выговорив виновным, никого не наказал, и протестантку сожгли на костре.
Поощренные этим католики предприняли новую попытку и подали против королевы еще одно обвинение в ереси. Король подписал бумагу, разрешающую допросить королеву относительно ее верности католическим догмам. Нанетта уже не первый раз видела этот трюк – врагам бросали кусок, но не давали его проглотить, однако она тоже испугалась. Екатерина же, случайно увидев подписанный ордер, перепугалась до истерики и так громко рыдала, что сам король подъехал к ее постели в кресле-каталке, чтобы успокоить ее. Когда на следующий день за королевой пришли, чтобы арестовать, король выгнал католиков с такой отповедью, что те поняли: он будет защищать королеву не меньше, чем своего любимого примаса.
Но что будет, думала Нанетта, когда король умрет? У самого короля не было сомнений в этом – однажды она видела, как он устало опустил руку на плечо Кранмера и произнес:
– Бедный Том. Когда я умру, они разорвут тебя на куски.
Кранмер вздрогнул, зная, что это правда. Хотя его гибкость была притчей во языцех, Кранмер в некоторых вещах оставался упрямым, как вол.
Летом 1546 года король опять отправился в поездку, и опять двор королевы жил на сундуках, переезжая в суматохе с одного места на другое – в хорошо организованной суматохе и столпотворении повозок, вьючных животных, складной мебели. Предполагалось отправиться на север, и Нанетта уже рассчитывала повидать, пусть и ненадолго, родных, но путешествие оказалось слишком сильным испытанием для королевского здоровья, и, добравшись до Виндзора, король почувствовал себя не в силах ехать дальше. Здесь его состояние несколько улучшилось и он даже немного поохотился – Виндзор был его любимым загородным дворцом. В остальное время он по двенадцать часов в сутки работал, запершись со своими клерками, принимал послов, читал и писал, посадив на длинный тонкий нос очки в тонкой золотой оправе. До ноября двор оставался в Виндзоре, а затем вернулся в Уайтхолл, чтобы король мог принимать лечебные ванны.
В канун Рождества король был повержен вторым ударом, а когда он пришел в себя, всем стало ясно, что конец близок. При дворе воцарилась напряженная атмосфера, под внешним спокойствием бродили шепотки, страх сочетался с возбужденным ожиданием, кое-кого видели в недолжных местах в недолжное время и, наоборот, не видели в надлежащее время в месте, где они должны были присутствовать. Туда-сюда сновали курьеры, оглядывающиеся вокруг заговорщицки, а ночная тишина то и дело нарушалась шагами или обрывками разговоров.
