class="p1">– Как это? – опешила я.
– В церкви давно была, хоть у нашего Иллариона? Что он твердит? Мол, все напасти за грехи наши тяжкие. Молиться надо и скорбно нести любой крест, Господь терпел и нам велел. А каре противиться – грех. Так?
– Так.
– Думаешь, в Рязани иначе говорят? Сходи в собор, послушай. Кару божью смиренно воспринять зовут. Где ж тут сопротивление? Да и люду в Рязани сколько? Тьмы не наберется, часть перед приходом степняков по весям разбежится, часть с дружиной уйдет, кто останется?
Я вспомнила гордый ответ рязанцев, что лишь когда их в живых не будет, тогда все Батыю достанется, и усомнилась:
– Неужели князь Юрий Игоревич или Роман станут эту кару принимать?
– Нет, не станут, они воины, но они с дружинами навстречу выйдут, как уже не раз бывало, и погибнут, а вот те, кто в городе останутся, уже столько наслышаны про кару господню, что принять ее готовы.
Я снова вспомнила героическую оборону Рязани и усомнилась:
– Но ведь Рязань будет обороняться!
– Долго?
– То ли пять, то ли семь дней…
– А Козельск?
– Пятьдесят.
– Вернусь домой, Иллариона в шею выгоню!
– Анея, а ты… крещеная?
– Неважно.
Глупый вопрос, как может быть крещеной та, что устроила мой «перелет» из Москвы сюда? Таким в православии, кажется, не занимаются.
– Настя, – вдруг тихонько спросила тетка, – сколько тебе лет?
Я замерла…
– Тридцать.
– Хм… как мне… Не рискуй, тебе нельзя погибнуть.
Очень хотелось спросить, почему она сразу не сказала, что все про меня знает, почему не объяснила, зачем я здесь нужна? Анея, видно, поняла все без слов, снова чуть усмехнулась:
– Ты должна была сама решить, будешь ли рассказывать.
– А… сон… это ты?..
Я вдруг назвала строгую тетку на «ты» без добавления имени, словно Лушку но она даже не заметила.
– Больше не буду. А он испугался… ох, как испугался!
И глаза Анеи снова лукаво блестели. Хотелось попросить отправить меня в полет еще раз, чтобы уж наверняка выцарапать Батыю глаза или натворить еще что-то, но к крыльцу уже подходил Ефрем:
– Ну, Анея Евсеевна, со всем справился, коням корм даден, девки к делу пристроены, холопы тоже.
Ефрему, видно, так нравилось чувствовать себя начальством, что он полез распоряжаться во всем.
– Ну, девок ты не тронь, я сама справлюсь, а что про коней подумал – хорошо.
Я подозревала, что по поводу лошадей у Ефрема произошла стычка с Трофимом, который считал себя «главным по лошадям», как бы два деда не перессорились вдрызг.
– Ефрем Власич, я завтра уеду, пора, а вот Настена пока останется. Ненадолго. Ты уж тут пригляди, чтоб девку не забижали. И чтоб порядок в доме был. С ней только сенная девка останется и кто из холопов.
– Да не надо мне никого, я же возвращаться верхами буду, куда мне девку? Может, торопиться придется.
– А до Михайловки как в одиночку, Настя?
– Разве что холопа, но с лошадью.
На том и договорились.
На следующий день пришлось прощаться. Лушка, непривычно молчаливая и строгая, обняла меня, прижалась:
– Настена, ты только недолго, ладно? Я ждать буду…
Я кивнула, едва сдерживая слезы. Мелькнула мысль, не лучше ли уехать с ними? Но все было решено, менять ни к чему.
Глядя вслед их обозу от ворот, я вдруг подумала, что увижу всех не скоро, но обязательно увижу.
Анея с Лушкой и холопами уехали, а я осталась в старом доме Николы с Ефремом. Авдотья сразу заявила, что нечего мне воображать, есть ходить надо к ним. Удивительно, но никто не спрашивал, какого черта я осталась. То ли авторитет Анеи был непререкаем, то ли здесь не принято спрашивать, что человек захочет, сам расскажет.
Я вдруг решила расспросить про саму Анею. Как раз пришла Олена, ее разговор явно задел за живое.
– Тебе ничего не рассказывали про Анею, что ли? – удивилась младшая тетка.
– Рассказывали, но я…
Олена кивнула, мои провалы в памяти и странности после падения с Зорьки стали уже притчей во языцех, никто не удивлялся. Нет, удивлялись, но только одному: почему у остальных таких сдвигов не наблюдается, много же кто падал.
– Анея у нас почти что княгиня…
– Это как?
– А вот так. Она в девках строптивая была, покрепче тебя. Слюбилась с переяславским князем Ярославом, от него и Лушку понесла. Да только князь-то женат, а он кобелина известный, у него таких вот Аней пруд пруди…
Авдотья возмутилась:
– Ты, Олена, напраслину-то не возводи! Анея девка красивая была, видная, но блудить не блудила. Конечно, у Ярослава Всеволодовича и правда во всяком граде своя любушка, обижал он свою княгиню Феодосию, может оттого и в обитель при его жизни ушла. Да только Анея любила его по-настоящему.
– А как же она боярыней стала?
– Была боярышней, стала боярыней, – пожала плечами Олена.
Я уже поняла, что она откровенно недолюбливает старшую сестру. Или просто завидует ей? Но тут же подумалось о том, как должны были выпороть боярышню, родившую до замужества. А как же ее тогда замуж-то выдали?
Олена только фыркнула (здесь явно еще один повод для ревнивой зависти), а Авдотья объяснила:
– Ее боярин Михаил Савич любил сильно, взял за себя, зная, что тяжела, и зная от кого. Она еще троих родила, Любава вон последняя. Только мальчишкам не судьба выжить, а девки обе крепкие оказались. И Лушку своей признал сразу. Князь Анее покоя не давал и замужней уже, может потому и боярин погиб, никто же не ведает, с чего он вдруг один супротив троих татей оказался. Чтобы от князя избавиться, Анея к Федору под защиту в Козельск отправилась. А Ярослава Всеволодовича все равно любит, хотя и мужа пережила, и о его пакостности знает. Такое не проходит…
– Ага, она Михайлу на тот свет и отправила! – фыркнула как кошка Олена.
Авдотья вызверилась на нее так, словно хотела ударить наотмашь.
– А ты молчи! Ты сама на Михайлу зарилась, да не удалось. А он о любви Анеиной знал и не противился.
Они спорили о боярине и любви Анеи, а я думала о другом. Что-то не давало покоя в имени князя.
– Как князя-то звали?
– Почему звали, и сейчас зовут. Ярослав Всеволодович, брат Великого князя Юрия Всеволодовича. А чего ты?
– Это же отец Александра Невского?!
– Чей?
Я сообразила, что Александр еще совсем не Невский, это будет позже.
– Как у него сыновей зовут?
– Федором, Александром, Андреем… не помню, еще есть, кажись.
Мне было достаточно. Александр Ярославич – это же будущий Невский. Лушка –
