Читаем без скачивания Вихри Валгаллы - Василий Звягинцев

Девушки нарядились в восхитительно шелестящие, блестящие и переливающиеся одежды, на вершок вперед парижской моды, в огромные кокетливые шляпки, только туфли и чулки на всех были современные (в смысле — из восьмидесятых годов, поскольку здешняя продукция казалась им ужасно неизящной и грубой).

Прямо к трапу подкатили лучшие в Константинополе наемные ландо, мы расселись в них попарно (впервые, кстати, демографическая проблема в нашей компании благополучно разрешилась. Каждый мужик имел наконец персональную подругу). Причем, что тоже интересно, пары получились идеально совместимые. И по характеру, и по внешности. Про нас троих я не говорю, тут давно все ясно, а вот у Сашки с Алексеем сложности затянулись почти на год. Сначала Шульгин пытался подружиться с Сильвией, однако что-то у них не сложилось. Даже я не понял, отчего. Наверное, так и не смогли простить друг другу взаимных унижений. Хотя в истории сколько угодно примеров, когда полонянка становилась верной любящей женой. Но здесь не тот исходный материал. Или дело совсем в другом — категорическая неконгруэнтность психоматриц? Он ведь тоже у нас кандидат в Держатели Мира, а аггрианке это поперек души… Зато уж Анна Сашке в самый раз. Как раз тот тип девчонки, что не попалась ему лет этак пятнадцать назад… И свадьбу мы им учиним грандиозную. Нет, взял бы я тогда и сказал ему, что свадебными генералами у него будут Врангель с Колчаком! Друг-то он друг, но ведь и психиатр к тому же. И чем бы он меня лечил — сразу сульфазином или по-свойски ограничился бы электрошоками?

Леди Спенсер с Берестиным нашла общий язык. Более того, мне показалось, что она всеми силами старается избавиться от имиджа суровой, самостоятельной, надменной женщины и всячески демонстрирует ласковую покорность достигшему вершин славы полководцу.

И мы поехали. Совершенно в стиле Северянина: «Я в комфортабельной карете, на эллипсических рессорах, люблю заехать в златополдень на чашку чая в женоклуб…»

Ну, не в женоклуб, совсем в другое заведение, а остальное так и было — плавно покачивается ландо именно на таких, как сказано, рессорах, бархатное сиденье просторно и упруго, Ирина, сидящая рядом, наконец-то совершенно спокойна, очаровательна и женственна, как никогда. Глядя в ее сияющие из-под вуали фиалковые глаза, и представить невозможно, что эта хрупкая лилия совсем недавно бегала по стальным трапам от киля до боевых марсов броненосцев, круто руководила полусотней и больше грубых мужиков, а если и не употребляла соответствующей лексики, так вполне заменяла конкретные слова подходящими по смыслу интонациями.

Она положила мне на руку легкую ладонь, словно невзначай придвинулась поближе, прижалась на мгновение бедром и грудью. Такие мимолетные, незаметные со стороны, но всегда меня жутко возбуждавшие прикосновения она практиковала еще в молодости, когда мы с ней только-только познакомились и ничего еще фривольнее обыкновенных поцелуев между нами не было. Я даже подумал тогда, что эта девочка только прикидывается неопытной скромняшкой, а на самом деле весьма сексуальна и изощренна и провоцирует меня, чтобы потом сразу же потащить под венец.

С некоторыми знакомыми ребятами такие штуки барышни проделывали, тогда достаточно было «обманутой» обратиться в деканат или партком, чтобы безнадежно испортить человеку биографию. Правда, я вовремя сообразил, что уж такой немыслимой красавице, как она, подобные ухищрения ни к чему, и без них стоило ей лишь намекнуть, и самые завидные женихи Москвы (хотя бы и уже женатые) униженно припали бы к ее ногам. Как оно потом и получилось, после моего отъезда в Никарагуа. Секретарь Союза писателей, трижды лауреат, количество сберкнижек у которого едва ли не превышало суммарные тиражи его романов, наплевав на выговор с занесением, бросил ради нее свою жену и года три влачил жалкую участь подкаблучника и «крыши» для ее шпионской деятельности…

А вот сейчас прикосновение едва прикрытой тонким муслином тугой груди и сильного бедра оставило меня равнодушным. Недобрый знак.

— Надеюсь, это все? Историческая миссия завершена? И мы наконец попробуем пожить, как люди? — В ее голосе звучали и страх, и надежда. А взгляд был такой, каким смотрит любящая жена на мужа-алкоголика, не пьющего вторую неделю.

Я постарался ей кивнуть как можно убедительней. А ведь и вправду, вдруг Высшие силы оставят нас теперь в покое?

Ресторан Воронцов выбрал действительно прелестный. Километрах в трех от городской черты, в развалинах обширной виллы византийского вельможи, времен не иначе самого Константина Багрянородного.

Руины мощных, более пристойных средневековому замку стен, крытая дубовая веранда, вознесенная над древним фундаментом и оплетенная лианами, несмотря на май, буйноцветущими. Внизу, насколько видит глаз, бирюзовая, вся в солнечных блестках гладь Мраморного моря. На рейде — боевые корабли и коммерческие пароходы, украшенные флагами расцвечивания.

И тянет меж столбами и колоннами, раскачивая занавески, шелестя глянцевой, словно бы лакированной листвой экзотических растений, обещанный Дмитрием прохладный бриз.

С заднего двора доносится блеяние ждущих заклания барашков, накидывает чадом древесного угля и волнующими запахами готовящихся блюд малоазиатской кухни. Над очагом покачивается на цепях закопченный котел, в котором булькает и шкворчит не то пилав, не то гуляш.

Отчего же мне так грустно сейчас? Причем, похоже, только мне одному. Остальные беззаботно-веселы, оживленны, атмосфера общей приподнятости царит на веранде, словно на студенческой новогодней вечеринке, когда стол уже накрыт, но не все гости собрались, девушки толпятся перед зеркалом в прихожей, нанося последние штрихи тушью и помадой на свои и без того очаровательные мордашки, взбивают щетками начесы, пересмеиваются в соседней комнате, стягивают сапоги и толстые гамаши, расправляют смявшиеся под пальто и шубами пышные колокола юбок, переобувшись, цокают по паркету стальными набойками шпилек… А парни в дальнем углу торопливо разливают по первой, предварительной…

И тут у меня перед глазами будто опустился экран из толстого поляризованного стекла. Голоса друзей доносятся глухо, и яркие краски женских нарядов стали уныло серыми. А сердце осторожно, но жестоко сжимает мягкая когтистая лапа.

Вот так, возможно, умирают от инфаркта. Или… Или снова выхватит сейчас меня из жизни бесчеловечный чуждый разум. Возможно, навсегда. И именно сейчас, в минуты торжества и как бы даже счастья! Остановись, остановись, мгновенье, я ведь не хочу, я человек и не желаю быть никем другим, мне наплевать на ваши галактические игры! Мы ведь договорились… Я сам по себе, вы сами по себе, я в ваши игры больше не игрок, оставьте меня в покое или…

Не знаю, в самом ли деле то был момент, предшествующий контакту, нечто вроде эпилептической ауры, или просто мозговой спазм, а может, приступ стенокардии, но чудовищным усилием воли, вроде того, каким я смог открыть межвременную дверь в доме в Столешниковом, мне удалось с этим справиться. Я словно бы выныривал с глубины, когда воздух в легких уже давно сгорел, грудь разрывает болью, и кажется, что еще миг, и ты не выдержишь, вдохнешь густую сине-соленую воду, но продолжаешь, стиснув зубы, рваться вверх. И пробиваешь все же головой колеблющуюся серебристую завесу. Почти теряя сознание, со стоном глотаешь чистый воздух.

Мир вокруг меня вновь стал звонким, полихромным, полным запахов…

Прошло, наверное, лишь несколько секунд, никто, даже Ирина, не успел ничего заметить.

Девушки рассаживались вокруг длинного дубового сколоченного, наверное, в позапрошлом веке стола, уставленного бутылками, кувшинами, блюдами с зеленью, шутливо спорили из-за мест, каждой хотелось сесть так, чтобы иметь перед глазами море и далекий азиатский берег, а не глухую, пусть и историческую, каменную стену.

Я словно бы увидел их впервые. И восхитился. Наши женщины, боевые подруги, оделись очень разно, невольно или вольно подчеркивая глубинную суть собственных личностей.

Ирина в аквамариновом свободном длинном платье, взбитая волна кружев до крайне допустимого приличиями предела открывает высоко поднятую, чуть тронутую загаром грудь. Воплощение спокойной, уверенной в себе, достигшей тонкой грани между юностью и зрелостью женской красоты. С таким же точно невозмутимым достоинством она, пожалуй, могла бы здесь сидеть совершенно обнаженной, почти не вызывая грешных мыслей.

Сквозь нежно-лиловую античную тунику Анны просвечивает тонкая, как у Гурченко в «Карнавальной ночи», фигурка. Точеное лицо в обрамлении распущенных соломенных волос девически прелестно, но влажно сияющие глаза буквально кричат, что день-два назад их обладательница стала женщиной. Завидуйте и преклоняйтесь!

Наташа в цикламеновом муаре, тугой лиф, высокий воротник, пышная складчатая юбка ниже колен словно подчеркивают ровный, доброжелательный ко всем характер, неброскую прелесть женщины и что-то даже пуританское в ее натуре, однако длинный треугольный вырез, спускающийся ниже ложбинки между аккуратных маленьких грудей, заставляет в этом усомниться.