Он призадумался. Люблю, когда он вот так вот забавно морщит лоб. Складки, как живые — все время двигаются, отображая работу мысли.
— Для этого мой чин слишком высок. Но, думаю, за проступок меня могут и в охрану отправить на одну ночь.
— Ох! — я сделал испуганное лицо. — Тебе придется набить морду старшему по званию? Или испражниться в общий котел? И все ради меня… я тронут, мальчик мой.
— Набить морду вполне подойдет.
— Тогда до ночи, — сказал я, встал на ноги и собрался уже отойти, как он прыснул.
— Чего? — я поднял бровь.
— У Вас лицо красное.
Я подвигал бровью быстро-быстро.
— Это потому что я в ярости. Как увижу вояку с мешком еды, впадаю в исступление и воображаю, что я боевой поросенок.
Он захохотал, а я унесся обратно на кухню, визжа и похрюкивая.
Там мне, однако были не рады. Рискуя быть порубленным на кусочки и оказаться в конечном итоге в пироге под названием 'Шут королевский с ягодами и грибами', я схватил пару пирожков и отправился бродить по замку. Эдуард в такое время — то есть до полудня — дрых обычно без задних ног, утомленный ночными походами к любовницам. Или не дрых, но опять же — у любовницы в обьятиях. В этом я его понимал — когда я был молод и носил корону, то меня тоже мало что могло удержать от таких вот приключений. В поисках развлечения — или кого-то, кого могу развлечь я, я забрел в южное крыло, где располагались апартаменты королевы. Она-то, как птичка, просыпалась с рассветом, и скучала обычно до обеда. Ну, сколько времени может занять вышивка или чтение пристойных книг про рыцарей в блестящих доспехах? Тем более что к игле и ниткам она испытывала стойкую неприязнь — каждый раз, когда я заходил к ней в гости, примерно раз в четыре дня, вышивка не изменялась ни на йоту. А вот читать она любила, да только три фрейлины, приставленные к ней, следили за тем, какие книги она берет, и не разрешали читать ничего сложнее 'Приключений Адольфино Благонравного', сладкого и банального молодчика, стыдливо краснеющего каждый раз, когда дама при нем роняет платок. Поэтому, перед тем как нанести визит королеве, я отправился в библиотеку. Очень велик был соблазн прихватить с собой парочку эротических романов, но я взял только 'Введение в философию' Прего Влакки и 'Сборник хавирских поэтов' в переводе Альеро. На мой вполне себе искушенный взгляд, он неплохо справлялся с витиеватостью и красочностью слога лучших жемчужин южной поэзии. Ну, а если мне чем-то не угодит его язык, я и сам смогу перевести, благо все стихотворения давались в двух вариантах.
Королеву я застал за самым нелюбимым ею занятием — вынужденно выслушивающей наставления фрейлин. Две их них были куда как старше ее и считали своим долгом ежечасно наставлять Ее Королевское Величество, как она должна себя вести. Третья, симпатичная, но глупая Аделаида (с розовыми прелестными губками) молчала, как всегда, и мечтательно рассматривала потолок. Имена те двух я все никак не мог запомнить и различал по размеру груди.
— А если Его Величество первым изволит откушать устриц, но не посолит их… — монотонно гудела та, у которой бюст был больше, — то Вам надлежит…
Тут она заметила меня — в дурацком колпаке, с неестественно выпирающим животом (книги я спрятал, засунув за пояс штанов и прикрыв сверху разноцветным камзолом), и скорчила лицо девственницы, увидевшей, как на улице совокупляются дворняжки.
— Леди Эвелина сейчас в саду подвернула ногу, а лорд Абердейл…
Их как ветром сдуло, кроме малышки, которую, кажется, вообще ничего не заставило бы отвлечься от своих мечтаний. Ну, в том, как быстро фрейлины покинули комнату, была и моя заслуга. Я сделал лицо, на котором они прочитали обещание такого скандала, какой им и присниться то не мог, даже если б они попробовали покурить кальян с хагой, а от нее, скажу я вам, самые дерзкие желания становятся почти что явью. Самое смешное было то, что Эвелина действительно споткнулась этим утром, и я всерьез рассчитывал, что этим разнобюстовым дамам понадобится не менее часа, чтобы взять след и вынюхать все подробности.
— Ваше Величество, — поприветствовал я Алисию, кланяясь. Она была рада мне. Единственный человек в замке, понимающий ее метания- я, шут, фигляр, и это многое говорило о ее круге общения. Она не доверяла мне полностью, нет, мы с Вито предупредили ее, что молчать о своих истинных чувствах нужно даже более, чем она скрывала до недавнего времени свою беременность; и, поскольку не была поставлена в известность, куда именно делся старичок Джок, осторожничала со мной так же, как и с остальными. Но я, надо сказать, и не пытался выпытать ее сокровенные мысли и желания. Просто составлял ей компанию, когда мог, развлекал и мягко журил, когда она впадала в отчаяние, видимое, правда, только моему глазу. В прошлый свой визит я подарил ей воробья, и, налюбовавшись его неброской красотой, тут же предложил выпустить на волю. Видели бы вы ее лицо, когда птичка с радостным чириканьем взмыла в небо… Я знал, чем можно завоевать ее симпатию, и воспользовался этим знанием без зазрения совести.
— А, мой милый Шут, — поприветствовала меня она и я получил возможность с удовольствием понаблюдать за тем, как с ее лица сходит скука. — Что ты приготовил для меня на этот раз?
— Пожалуй, их мы выкидывать в окно не будем, — рассмеялся я, доставая книги из-за пазухи. — Вот, профессор на потом, только спрячьте его получше, чтобы эти сороки не увидели, а поэзией я рассчитываю побаловать Вас прямо сейчас.
Глаза ее засияли. Она, как и я, любила и ценила тонкую прелесть стихов. Я открыл сборник наугад, и конечно, попал на стихотворение Аль Джали. Не то, которое он читал мне по горло в соленой морской воде, а другое — более позднее и, я бы сказал, зрелое. С легким налетом горечи и сладости одновременно. Пробежав глазами по варианту от нашего, невианского поэта Альеро, взявшегося около ста лет назад за тяжелый труд перевода хавирской поэзии, я остался удовлетворен его слогом, поэтому просто прочитал его версию. Медленно и неторопливо.
Я этим летом всех люблю, кому такой я нужен?
Иду, смеюсь, и день ловлю ладонями наружу.
Не смейся, это не смешно — весь мир любить непросто
Любить и подлость, и пшено, и тех, кто выше ростом.
Прощать насмешки за спиной, себя считать поэтом —
Я невозможный и дурной — я болен этим летом.
Я болен солнцем и листвой, прибоем пересолен
Меня не вылечишь тобой — я слишком сильно болен!
Она слушала, сплетя пальцы и обратив голубые глаза к окну. Голубые? Впрочем, да, она же смотрела на небо, и оно отражалось в ее глазах, придавая их серому природному цвету глубину и синий оттенок. Малышка Аделаида молчала, сидя в своем углу, и никак на нас не реагировала. Хотя — я был почти уверен, что она меня слышала, и песня мудрого Аль Джали не оставила ее равнодушной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
