С рассветом я вышел из замка и окунулся в просыпающийся Валедо, как в прохладное озеро. После душного, давящего замка, в котором я чувствовал себя, мягко говоря, неуютно, мне было приятно очутиться в городе, пусть даже в таком грязном и старом.
На рынке я нашел несколько лавок, торговавших травами, но нужных там не было. Пришлось долго расспрашивать старуху-торговку, тугую на ухо, объясняя, что мне надо, чуть ли не на пальцах. Прохожие уже начали на нас коситься, когда она наконец-то поняла, что я от нее хочу, и направила в пригород, к некоей Мэйле. Задерживаться больше намеченного мне в городе не хотелось, но какое-то время у меня в запасе было — король, как я уже упоминал, раньше полудня из постели не вылезал. Поэтому я дал старухе медяк за труды (и впрямь, она честно пыталась напрячь слух во время разговора) и пошел по улице Чистильщиков по направлению к кладбищу, потом свернул и, чертыхаясь, пробрался через грязь и лужи к группе хибар за городской стеной. Построены они были… хотя нет, не то слово — они были сложены из веток и глины, о планомерном строительстве речи не шло. Запах стоял такой, будто сюда сваливали отбросы со всей столицы, да так оно и было. Раньше их вываливали в речушку, протекающую на другом конце города, и за много лет такого использования она засорилась настолько, что стала больше похожа на болото. Тогда мой отец повелел платить самым жалким жителям, что сами были похожи на отбросы, чтобы они отвозили мусор на тележках за город и закапывали там. Похоже, эта традиция прижилась; дома были построены частично из того, что горожане выкидывали за ненадобностью, тут и там я видел засыпанные ямы, но все больше просто груды отходов. Плохо работают. Или им перестали платить.
Я опознал нужную мне лачугу по инкрустированной дверце (именно эту примету назвала мне торговка) от шкафа, когда-то, безусловно, дорогого. Постучал, и, услышав нечленораздельное бульканье, вошел внутрь.
В центре жилища валялись угли, от них еще шло тепло; с потолка свисали пучки трав, и только благодаря их сухому, пряному аромату, пробивающемуся через вонь, я не выбежал тут же, зажав нос. Не то, чтобы я как-то особо чувствителен к запахам, в конце концов, я жил на дне Дор-Надира, но это было слишком… Словом, я не убежал, и, следовательно, смог увидеть скорчившуюся в углу женщину.
— Я пришел купить травы. — Сказал я, стараясь дышать ртом, но и его особо широко не разевать.
— Белоголов… — заскулила женщина, прикрытая лишь кучей тряпья.
— Ты Мэйла?
— Да… Мэйла я… не режь меня…
Да я счастливчик. Куда ни пойду — всюду встречаю понимание и готовность сообщить мне то, что я прошу.
— Не буду, — пообещал я. — Мне нужны травы. Я дам за них… — я вынул из кошелька монету и повертел ее, — золотую монету.
— Синецвет, кемрица… — пробормотала травница, но подползла ближе, как зачарованная пялясь на золотой. Я раздельно произнес:
— Мне нужен синецвет, тут ты права. А еще налепиха, чекрыш и… — я порылся в памяти в поисках невианского названия травы. — Цепун.
Без цепуна никак, хоть от него у меня и будет голова болеть дня три, не меньше. Все из любви к искусству. Искусству шпионажа, чтоб ему пусто было, и Вито тоже, и моему любопытству. Взять бы их разом и утопить в яме с отбросами.
Женщина кивнула и полезла обратно в тот же угол. Сначала мне показалось, что она опять заляжет там и начнет ныть про белоголов, но она стала копаться в каких-то мешочках, и у меня появилась надежда на то, что я получу искомое прямо здесь и сейчас. Я воспрял духом.
Травница, не переставая бормотать себе под нос названия трав, причем некоторые из них были исключительно хавирские, что меня порядком удивило, все рылась в углу. Наконец она протянула мне четыре мешочка. Мне осталось лишь надеяться, что травы, содержащиеся в них, собирали не несколько лет назад, иначе толку от них будет чуть. Следовало проверить, нужные ли травы я получил. Я развязал первый мешочек — пахнуло сладостью, чем-то напоминающей сирень. Женщина наблюдала за мной, не мешая, ведь исконное право покупателя — проверить товар. Второй мешочек пах свежей травой с ноткой лимона, третий — слабо, корицей с горчинкой. А четвертый… в нос мне ударила волна сладкого, тягучего, кружащего голову запаха. Цепун, который в Хавире называют 'аш-алла и надир', что в переводе означает 'уносящий душу за пределы'. Я кивнул, кинул ей золотой. Она схватила его, отползла и забормотала:
— Калея красная, чемерица, мед и черный корень…
Я собирался уходить, но почему-то остановился и спросил:
— Как ты сказала?
— Калея красная… чемерица, мед и черный корень…
— Для чего это… используется? — спросил я, и внутренне похолодел. Не знаю, что заставило меня ждать от нее осмысленного ответа, но Судьба в этот день была благосклонна. Или, как раз наоборот — нет.
— Чтобы убить ребеночка… в животе. Убить… Раз — и нету… — она захихикала. — Надо? Еще золотой.
— Нет уж, — ответил я. — Хватит с тебя и этого. Прощай.
Вышел я, шатаясь, и вовсе не от буравящего мозг запаха. Внутри, как птица в клетке, билась мысль: 'Почему?'. Я бы выпустил ее на волю, как того жаворонка, но для этого пришлось бы разорвать себе грудную клетку, а я был уверен, что это чертовски больно.
Похоже, сегодня опять придется прижать Советника. Я был готов даже, если понадобится, прибегнуть к магии. Подействует ли она на него? Должна. Иначе я вытяну из него жилы самолично.
Мне следовало поторопиться, что я и сделал. Вернулся загодя, отмылся от грязи и запрятал мешочки с травами в мою секретную шкатулку. Потом, правда, передумал — травы следовало просушить как следует, если я намеревался сварить из них сегодня хоть что-то путное. Поэтому я разложил их под кроватью, и там же поставил шкатулку, надеясь, что ее магия отпугивает и на расстоянии нескольких шагов. Надел шутовской наряд и отправился в трапезную — успел как раз к выходу короля. Весь завтрак пришлось кривляться, пыхтеть и смеяться, и это, пожалуй, было даже тяжелее, чем в худшие годы старческого своего обличья карабкаться в гору, возвращаясь домой с хворостом. Утешало меня только то, что Рэд, как мы и договаривались, отправился к Вито, а, значит, совсем скоро он и Алирон уедут на север, и одной проблемой станет меньше.
Когда я исполнял танец 'пьяного медведя' вокруг короля, он поймал меня за край одежды и, притянув к себе, прошипел:
— После завтрака тут же отправляйся к королеве.
Я не ответил, поклонился, сделал несколько па. Закончив пляску уморительным движением 'медведь сам себе оттаптывает лапу', я скатился кубарем с возвышения, на котором стоял королевский стол, и завопил, якобы от боли. Несколько приближенных короля, которые пользовались привилегией вкушать вместе с королем пищу и изысканное вино, пара баронов и герцог, засмеялись. Один из них что-то шепнул королю, и тот сверкнул на меня глазами. Я понял — удалиться следует немедленно. Что и сделал — меня уже тошнило от Его Величества. В переносном смысле, конечно, потому что живот-то как раз сводило от голода — со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
