Гофмаршал и Гассан были отпущены.
Новое светило взошло при Константинопольском дворе – Гассан-бей стал явным любимцем султана, яснее всего доказывало это всем то обстоятельство, что он мог без доклада входить в покои султана, чем не мог похвастаться ни один сановник. Гассан невольно улыбался, замечая внезапную перемену придворных в отношении к нему. Все сразу стали к нему почти раболепно ласковы и преданны, и придворные чиновники, которые до сих пор высоко поднимали перед ним головы, внезапно стали считать за честь осведомиться о его здоровье. Скоро повсюду узнали, что он сделался новым фаворитом.
XX. Ложное известие
Нападение укротителя змей на грека произошло во мраке и притом так быстро, что он насилу пришел в себя, хотя он не так легко терял присутствие духа. Лаццаро твердо надеялся на то, что укротитель змей обратит внимание на его спутника и только по ошибке схватил его самого. Все это произошло так быстро и неожиданно, что греку не пришлось даже обороняться. Когда же он пришел в себя, то был в глубоком мраке, царившем между деревьями. Он попробовал обороняться и произнести несколько слов, но страшные удары кулака укротителя змей лишили его речи, а вслед за тем и чувств.
Когда Лаццаро пришел в себя, он еще лежал в стороне от дороги между деревьями. Уже рассветало. В голове его была такая путаница, что он сначала не мог собраться с мыслями, и прошло много времени, прежде чем он вполне оправился и припомнил случившееся. Он с трудом поднялся.
Старого укротителя змей, который угостил его вместо принца ударами кулака, и след простыл, принц Юсуф тоже давным-давно ушел. Черты укротителя змей напоминали ему кого-то, но он не мог вспомнить, на кого тот походил. Но Лаццаро не приписывал ошибку дурному умыслу старого укротителя змей, а считал ее следствием темноты, царившей вблизи деревьев. Он говорил себе, что старика самого за то постигло чувствительное наказание, потому что в то время, как у принца Юсуфа он, без сомнения, нашел бы значительную сумму, теперь он остался без прибыли, так как карманы Лаццаро остались нетронутыми. Он нашел в них все свои наличные деньги.
Мало-помалу он оправился от нападения, и хотя голова его болела еще во многих местах, однако его здоровая натура быстро преодолела последствия ночи. Он поклялся при встрече со старым укротителем змей Абунецем воздать ему примерное наказание за его ошибку и попробовал встать, чтобы добраться до ближайшей цистерны. Это оказалось труднее, чем он думал. Он неоднократно падал на траву и на мох, прежде чем снова был в состоянии твердо держаться на ногах. Затем он дотащился до находящейся близ развалин цистерны и освежил водой голову. Вода принесла облегчение, он чувствовал только сильную боль в голове, и в то время, как к нему совершенно вернулись силы, он уже начал строить планы на день.
Когда уже совсем стало светло, он отправился на ту сторону Скутари, во дворец принцессы, и, исполнив здесь свои обычные обязанности, принялся разыскивать Рецию и Саладина, которых укротитель змей видел на улицах этого предместья. Между тем ему снова пришла мысль, что черты этого старика кого-то напоминали ему, но не находил он никакого тому объяснения и продолжал свои поиски Реции. К вечеру ему пришло в голову, что она, может быть, уже находится в развалинах Кадри, и он отправился туда, чтобы донести обо всем кади или баба-Мансуру.
Последний как раз находился в развалинах. Грек донес ему, что случилось ночью, и услышал из уст Мансура, что Реции и Саладина нет в развалинах.
– Их видели вчера в Скутари, – продолжал Лаццаро, – но я не мог найти их, я хотел узнать обо всем здесь.
– Твое усердие, которое ты неоднократно выказываешь, побуждает меня предостеречь тебя от дочери старой снотолковательницы, которая, как воскресшая из мертвых, находится в доме софта, – сказал Мансур-эфенди, которому пророчица казалась опасной после того, как при встрече с султаном произнесла слова не Мансура, а свои собственные, которые были для него невыразимо удивительными. – Пророчица обвиняла тебя, а ты знаешь, что греки вследствие своей дурной славы не могут более рассчитывать на покровительство законов. Хотя ты и слуга принцессы, но твоя высокая покровительница не будет в состоянии защитить тебя, так как обвинение пророчицы слишком тяжко.
Лаццаро давным-давно, как мы знаем, опасался подобной мести Сирры – теперь она наступила.
Черный Карлик донесла на него, и ему предстояла смерть за поджог, если бы кади исследовал обвинение.
– Обвинение Сирры внушено ей местью.
– Я желаю тебе добра, так как я неоднократно замечал твое усердие, потому и предостерегаю тебя. Если пророчица будет допрошена по всей форме, если она потребует быть выслушанной, то тебе нельзя будет более помочь.
– Я буду и впредь служить тебе, мудрый и могущественный баба-Мансур, я буду беспрекословно исполнять каждое твое приказание, дай мне только с твоей великой мудростью совет в этом затруднительном положении.
Мансур хотел воспользоваться этим орудием, чтобы заставить Сирру, которая казалась ему опасной, исчезнуть из дома софта и доставить ее в развалины, но он не хотел участвовать в этом открыто. Набралось много обстоятельств, возбудивших в нем крайнее недоверие к Сирре. То обстоятельство, что Золотая Маска должен был быть в доме софта, ночное исчезновение чуда, ее угрозы как соучастницы в тайне и, наконец, ее самостоятельное данное султану предсказание. Мансур не мог более верить ей, он должен был, скорее, бояться ее. Однако он сам не мог участвовать во внезапном исчезновении пророчицы, точно так же, как и в доме софта не должно было ничего случиться. Сирру нужно было выманить оттуда. Для исполнения этого дела Мансур обратил внимание на часто используемого для всевозможных услуг грека.
– Есть только два средства, могущие предохранить тебя от последствий доноса: бегство или препятствие пророчице обвинить тебя, – сказал он с важным видом. – Или ты избежишь наказания, или воспрепятствуешь приговору. Последнее средство, если оно только возможно для тебя, бесспорно лучше. Если не состоится повторение обвинения и пророчица не потребует твоего наказания, то и никакого суда не будет для тебя.
– Прости мне один вопрос, могущественный и мудрый баба-Мансур, – сказал грек после короткого раздумья, – не состоит ли пророчица под твоим покровительством?
– Под таким же покровительством, как и все прочие верующие.
– Ты трогал ее – из плоти ли и крови она?
– Как все прочие люди.
– Я сперва думал, что она дух, призрак. Потом говорили, будто бы она чудо.
