Договорил, ручонкой шестипалой взмахнул.
Сел.
Никто не откликнулся. Молчали, не переглядывались даже. Петро вновь принялся люльку набивать. Кисет достал, повертел в крепких пальцах.
Бросил.
– И кто скажет чего? – наконец проговорил Мыкола. – Или ты, чумак? Твой брат, тебе и отвечать.
– Я… Не знаю я…
Вскочил Гринь, обернулся растерянно.
– Он еще маленький. Маленький…
– Мальчик знает, что говорит.
Холодно прозвучали слова ведьмы Сало. И снова – не отозвался никто. Ярина на Хведира взглянула – молчал пан бурсак, окуляры в пальцах крутил.
– Та-а-ак, – протянул Мыкола. – Ну, тогда я решать буду…
– Погоди! Я… Поговорить надо!
Вскочила Ярина, к Енохе-старшему подбежала.
– Отойдем…
А как отошли – недалеко, к окошкам темным, и слов не нашлось. Про что поведать? Про сны свои? Про Птицу Черную?
– Это… Колдовство это, – с трудом выговорила она. – Он… Денница… Он хороший, но ведь батька его… бес!
– Бес? – хмыкнул лихой черкас. – Да хочь пес, абы яйца нес! Домой вернемся – в церкву пойдем, к панотцу Никодиму. Отмолим грех! Не о том думать ныне следует.
Поняла панна сотникова – не убедит. Да и как убедить ей, если сама не знает. Прав Денница – нет еще будущего. Есть маленький хлопчик, что мир божий спасти обещает.
Ну, будь что будет!
Подошел к столу Петро, кулаками о скатерку оперся.
– Много ты чего наговорил, пан Денница. А потому вот чего сделаем. Ты сперва пана сотника нашего верни, а там и увидим. Понял ли? А панна Загаржецка тебе в том поможет. Верно ли решил, пани-панове?
Оглянулась Ярина, словно помощи от кого ожидая. Оглянулась, взглядом за икону зацепилась. Спас! Тот, что Мыкола под рубахой через Рубежи пронес!
Замерла Ярина, на темный Лик глядя.
Наставь, Господи, рабу Твою!
Подскажи!
Хмурился Спас.
Молчал.
* * *
И снова горели звезды над головой, и небо было рядом, и его рука…
За руку и привела – все норовил бесов байстрюк вырваться, вперед побежать, ступеней не считая. А ступеней много оказалось. Не сотня, не две даже.
Высокой была башня-донжон. В самый небосвод упиралась.
Зачем шли – не спрашивала.
Шли – и шли.
– Красиво как! Правда, Ирина Логиновна Загаржецка?
– Зачем так? По имени зови – Ириной, – вздохнула панна сотникова. – Красиво, Денница! А где твоя звездочка?
– Вот! – Маленький пальчик ткнулся в небо. – Только не звездочка это, Ирина. Она не горячая. Она не светит. Это свет от солнышка. Хочешь, мы потом туда слетаем?
Поглядела она, куда байстрюк указал. Поглядела – увидела.
Белым огнем горела звезда.
Денница!
Улыбнулась Ярина, хотела мальчугана по голове погладить.
Не решилась.
– А как ты думаешь батьку моего позвать? Ведь не услышит.
– Услышит! – улыбнулся хлопчик. – Нам здесь звездочки помогут. Ты только глаза закрой. И не открывай, а то звездочки очень горячие!
Послушалась.
Закрыла.
Шестипалая рука коснулась ее пальцев…
И словно сгинуло все. Почудилось – снова сон видит. На ней платье серебряное, в волосах – обруч, тоже из серебра…
А Небо совсем рядом. Только звезды не холодные, как прежде, – горячие, огнем пышут. Подивиться успела – сама на себя со стороны смотрит! Ну точно, сон! Но как же это?
– Открой глаза, Несущая Мир!
Не стала спорить.
Открыла.
Не было башни-донжона. Не было ночи. И звезд – не было.
Бездна была – безвидная и пустая. А над Бездной – узкая лента дороги.
Она – на перекрестке. А впереди, в двух шагах только…
Чудится? Снится?
Нет времени думать!
– Батька… Батька! Батька!
Кричала, себя не помня. Боялась – не услышит, не обернется.
– Батька! Чуешь меня? Чуешь?
Логин Загаржецкий, сотник валковский
– …Батька! Чуешь меня? Чуешь?
Еще не веря, не понимая, обернулся сотник.
– Яринка!!!
…В серебряном платье стояла Ярина Загаржецка. И горел серебряный обруч в ее волосах.
Часть третья
Колдунья и исчезник
Пролог на земле
Радуга.
Всюду радуга – от земли до неба. Вернее, все небо и есть радуга! Звенит празднично, на пределе слышимости – будто зовет. Текут, струятся бесконечные переливы разводов, уносятся в зенит, туда, где купол небесный раскрывается опрокинутым зевом воронки, ненасытным ртом, хоботом, омутом, засасывающим водоворотом…
Страшно.
И красиво.
Страшно красиво.
Будто оказался внутри мыльного пузыря-гиганта, который исполинское дитя, капризничая, вдруг решило втянуть обратно в свою соломинку. Не надо этого делать! Пузыри надувают, а не втягивают! Они невкусные! Остановись, дитя!
Не слышит. Радужная пленка безостановочно ползет вверх, к жадному отверстию в зените, колышется, подступает отовсюду. Рывок – и вот она разом сжалась, поглотив дальние кусты боярышника, суматошно взлетевших дроздов, одинокий домик у поворота дороги. Остановилась, словно размышляя. Или отдыхая. Или переваривая проглоченное.
Двинулась дальше. Уже неторопливо, степенно; без суеты. Замерла, помедлила. И снова – рывок вперед…
Карликовый крунг завороженно глядел на радужную завесу. Красиво. И уже почти совсем не страшно. Разве такое диво дивное, разноцветье прекрасное – может быть страшным?! Ветром свежим веет, звенит, зовет к себе. Обещает чего-то такое… светлое, ясное, какого здесь не бывает.
И слов не придумано.
Крунг улыбнулся. Моргнул, сверкнув пластинками слюды, наклеенными на внешней стороне век. Его глупые сородичи пятились от невиданного чуда, что-то кричали ему, маленькому, меньше прочих, но он уже не обращал на крики внимания. Пусть бегут, причитая, прочь, пусть бросают свои хижины и рухлядь – они трусы и дураки.
Да, трусы и дураки!
А он, самый маленький из карликовых крунгов – умница и герой.
И малыш решительно сделал первый шаг навстречу чуду.
Второй шаг.
И третий, наилегчайший.
Упругий поток подхватил его, мягко увлекая вперед, и крунг с радостным удивлением понял: лечу! лечу, братцы! Рядом, смешно гримасничая, кувыркался в воздухе коротышка-хронг – словно и сейчас собирался плеваться своими колючками. Глупыш! Страшно ему, видите ли! Оно и понятно: рожденный ползать…
Мимо со свистом проносились стайки железных ежиков, и крунг еще удивился: за что ежам такая честь – тоже лететь по воздуху, да в придачу куда быстрее, чем он сам, герой и умница?!
А потом… потом радужная завеса облепила его теплой болотной жижей. Приникла, впиталась, растворяясь в нем и растворяя в себе. Лишь тогда накатил страх. Запредельный, на грани с блаженством. Боли не было; совсем. Только липкое тепло, и изумление: это он? это он кричит, самый маленький из карликовых крунгов?!
Да, он.
Кричит.
Не понимая, что делает, все еще улыбаясь, выплескивает последним истошным воплем животный ужас, предчувствие неминуемой, нелепой смерти!
И когда вечная тьма, где спит, отдыхая от трудов, прекрасная радуга, сомкнулась вокруг карлика, – сквозь нее, сквозь эту бесстрастную черноту долетел голос.
Голос, который на миг разорвал пелену ужаса, голос, от которого невольно попятилась сама Смерть.
– Не бойся, – шепнул кто-то. – Я спасу.
Логин Загаржецкий, сотник валковский
– …Хлеб наш насущный даждь нам днесь…
Язык тяжко ворочался в пересохшем колодце рта. Впервые в жизни, впервые в буйной и бурной, как высверк шабли над головой, жизни сотника Логина он не мог дочитать «Отче наш» до конца.
Впервые.
И кому сказать! – из-за распроклятого жида-христопродавца!
– …остави нам долги наши, яко же оставляем мы должникам нашим…
Ну глянь! глянь в лицо черкасу, иуда!
Возьмись за крыж! Брезгуешь?! Ведь добрая шабля, с пышного бунчук-паши боем взята, есаул Ондрий не всякому доверит, мне – и то промедлил, старый рубака!
Я ж тебя насквозь вижу, песий сын… сам стольких в куски пошматовал, что и на исповеди не рассказать, иной раз от дюжины не знаю как отмахивался, а от тебя, Душегубец, впору и не отмахнуться! Славно ты моих черкасов пластал, там, на панской лестнице, Мацапуру-упыря собой закрывая! Вовек не забыть, на Страшном суде – и то вместо грехов иное припомню: днепровский рыбак щуку-матку скучней пластает, чем Юдка – черкасов-реестровцев…
Дерись, тварюка!
– …не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого…
Хотел сказать «аминь» – ан с первого раза не сложилось.
Бульканье горлом, и весь тебе «аминь».
