все дери, делать со всем этим? Она знает про моего сына? Нашего сына.
Или, может быть…
— Папа! - Волчонок, шлепая по лужам, налетает на меня и хватает за ногу, привлекая внимание.
Поднимаю его высоко над головой, кручу и оттаиваю под звуки его заливистого смеха.
Мой сын - смысл моей жизни.
Несколько лет назад я бы только фыркнул, если бы кто-то сказал, что я буду так зависим от одной маленькой жизни и превращусь в того самого оголтелого папашу, который может часами хвастаться друзьям успехами своего мальчишки. Но это истинная правда. Я помню Вовкин первый зуб, потому что как раз в тот день сам кормил его с ложки. У сына он вылез месяцев в восемь, и Лера сильно переживала, что это может быть признаком какого-то неприятного отклонения, хотя врачи в один голос говорили, что с ним все в порядке. В тот день я кормил его пюре и услышал, как ложка обо что-то цокнула, заглянул - а там целый зуб торчит. Через неделю их было уже три, и все - без криков, бессонных ночей и других фокусов.
Я помню, как он сделал первый шаг, хотя и увидел это по видео, которое прислала жена.
Я помню его первое «па!», которое случилось после «мама!» и «Дадада!»
Я помню, как он пах в тот день, когда Олег буквально швырнул его на пол, словно бездомного котенка. И хорошо помню, как пахнет сейчас - детским шампунем и мылом с ромашкой.
Если бы не Вовка - хер знает, какой была бы моя жизнь.
— Он совсем мокрый, - потихоньку журит Валерия, когда сын перебирается к ней на руки.
— Потому что кто-то растет маленький хулиган, - посмеиваюсь я, потихоньку таская его за ухо.
Волчонок фыркает и снова юлой выскальзывает из рук Валерии, чтобы взять штурмом следующую лужу. Она смотрит на меня с укоризной, мол, почему не повлияю, но сегодня тепло и погода хорошая, и мне не хочется торчать в четырех стенах.
Потому что почти наверняка там снова будет призрак Планетки.
На обратном пути из парка завожу их в семейное кафе и кормлю вкусняшками.
Домой приезжаем только к семи. Пока Валерия купает сына, пользуюсь уединением кухни, чтобы заглянуть на страницу Олега. Там до сих пор нет ни намека на Веру. Там только безграничное и уже хорошо знакомое мне самолюбование.
Поддаюсь соблазну.
Забиваю в поисковик ее имя и, мешкая пару минут, все-таки нажимаю на кнопку поиска.
Шквал ее фото на сцене буквально взрывает мой мозг. Веры сразу так много, что я начинаю медленно закипать, ненавидя себя за то, что все эти месяцы и годы не удосужился сделать это раньше. Но многие ли из нас ищут в сети информацию о мертвецах? Наверное, просто боялся, что не вывезу, если в телефоне будет хотя бы одно ее фото.
Даже сейчас не рискую сохранить ни одну электронную картинку, хотя на каждой Планетка просто красавица.
Холодная и бледная, как кукла из марципана, но в тысячу раз лучше, чем была.
Как такое возможно?
«Ты не похожа на женщину, которая оплакивает своего мертвого ребенка», - мысленно говорю ей, надеясь, что хоть так сброшу подступающую к глотке жёлчь, но легче все равно не становится.
Мне нужно с ней поговорить.
Просто поговорить, без рук. Держаться подальше и вытребовать правду. Даже если она признается, что обменяла нашего сына на свою красивую жизнь. Я проглочу и такую правду.
Это лучше неведения, которое, как ржавчина, разъедает изнутри.
Когда Лера выносит Волчонка из ванной, я уже переодет в удобную повседневную одежду и любимую бейсболку. Говорю, что нужно срочно сгонять в офис, чмокаю сына и снова трусливо сбегаю от беспокойного взгляда жены.
Но я действительно еду в офис.
Даю своим мужикам задание пробить по базе балерину Корецкую. Ожидаемо, ее данные отсутствуют во всех реестрах. Олег постарался на славу. Приходиться идти другим путем - выбить базу всех балетных студий, отсеять те, в которых занимаются только дети, те, что при спортивных школах. Список становится вдвоем меньше. Из оставшихся убираю те, что на отшибе. И те, которые даже по фото похожи на конюшни - вряд ли Прима Большого театра стала бы в такой тренироваться.
Остается меньше десятка.
Уже очень поздно, но я все равно еду по первому адресу, узнаю, что мне нужно, вычеркиваю и беру следующий. Когда приезжаю по третьему, на часах уже почти девять и в одном из окон студии, которая расположена на мансардном этаже старинного здания, горит свет.
Я печенкой чувствую, что на этот раз не ошибся.
И что Вера - там.
Глава пятьдесят седьмая: Меркурий
Глава пятьдесят седьмая: Меркурий
Нас разделяет всего пара стен и лестничных пролетов, но я чертовски ссу подняться к ней и задать вопрос, который прогрыз во мне бездонную черню дыру.
«Почему, Планетка? Почему ты так поступила?»
Охранник внизу превращается в настоящего цербера, когда пытаюсь проникнуть внутрь. Приходится показать все свои документы и сказать, что Вероника Калашникова меня знает, и если он хочет, то может сам ее спросить, хотя я бы предпочел, чтобы это был сюрприз. Хрен знает, что именно из всего бреда, который несу, склоняет старика мне поверить. Он ворчит, что в случае чего сразу вызовет полицию и разбираться не будет, кто да как.
— Спасибо, отец! - благодарю я, взлетая по ступеням так быстро, словно у меня на ногах сандалии Гермеса.
Дверь в студию полуоткрыта и, когда захожу, Вера даже не сразу меня замечает.
Она в потрепанных тренировочных пуантах и купальнике, с туго собранными в пучок волосами. Делает несколько вращений на одной ноге и, когда я думаю, что она безупречна, с тяжелым охом падает на одно колено.
Блядь!
Я подхожу к ней, протягиваю руки к голени.
Она испуганно шарахается в сторону, приземляется на задницу, но продолжает отползать словно от чумы. А я, одурманенный ее запахом, тупо перебираю следом, сокращая расстояние, которое Планетка так остервенело пытается увеличить.
— Остановись! - требует она, выставляя вперед ладонь. - Меркурий, пожалуйста…
— Нет, блядь! - ору я и с досады прикладываю кулаком дощатый пол. - Нет, Вера! Нам нужно поговорить!
Она пятится еще дальше, и паника в ее глазах нарастает. Взгляд бегает от меня до двери и обратно, как будто где-то на мне висит табличка: «Пришел выпустить тебе кишки!»
