В этот момент у него в мозгу словно широко раскрылись глаза, и он увидел жену, сидящую в кресле в гостиной, с красными глазами и опухшим от рыданий лицом. Увидел ее, объясняющую двоим полицейским, что он пропал. Даже увидел стопку книжек-раскрасок Дженни на маленьком столике рядом с креслом. Действительно ли так происходит? Да, полагал он, может, с незначительными расхождениями в деталях. А Лизабет, которая в своей жизни не выкурила ни одной сигареты, не различает черных бусинок и острых клыков у молодых полицейских, сидящих напротив нее на кушетке, не видит ни липких бородавок, ни черных, пульсирующих линий на их голых черепах.
И не увидит. И не различит.
«Боже, благослови ее слепоту, – подумал Пирсон. – Да пребудет она вовеки».
Он споткнулся рядом с темным страшилищем – товарным составом, направляющимся на запад – в сторону оранжевого снопа искр, который высекло медленно вращающееся стальное колесо.
– Бегите! – закричала Мойра и высунулась в дверь вагона, протянув руки. – Пожалуйста, Брэндон, еще чуть-чуть!
– Поторопись, дурачок! – заорал Кэм. – Что, не видишь этот чертов забор?
«Не могу, – думал Пирсон. – Не могу поторопиться, не могу поберечься забора, ничего не могу. Хочу только спать. Лечь и уснуть». Потом он подумал о Дьюке, и это прибавило ему немного скорости в беге. Дьюк был еще молод и не понимал, что иногда люди теряют мужество и предают, иногда даже те, из кого ты сотворяешь себе кумиров, способны на это, но ему хватило зрелости, чтобы схватить Брэнда Пирсона за руку и тем самым спасти ему жизнь. Дьюк не захотел бы, чтобы он остался на этой дурацкой станции.
Он смог совершить последний рывок навстречу их протянутым рукам, краем глаза заметил, как забор проскальзывает мимо него, и сжал пальцы Кэма. Он прыгнул, почувствовал, как рука Мойры крепко хватает его под мышкой, и заполз внутрь, втянув правую ногу в вагон за долю секунды до того, как забор оторвал бы ее с туфлей и со всем прочим.
– Все на борту, детское приключение начинается, – прохрипел он, – с иллюстрациями Н.С. Уайета!
– Что? – переспросила Мойра. – Что вы сказали?
Он обернулся, взглянул на них сквозь спутавшиеся волосы, оперся на локти и запыхтел:
– Ничего. У кого есть сигарета? Помираю.
Они остолбенело поглядели на него, переглянулись, и оба, как по команде, разразились диким хохотом. Пирсон догадался: это значит, что они любят друг друга.
Пока они катались по полу вагона, хватаясь друг за друга и заливаясь смехом, Пирсон присел и начал медленно рыться во внутренних карманах своего грязного, изорванного пиджака.
– Ага, – произнес он, когда во втором кармане рука нащупала знакомую форму. Он извлек мятую пачку и потряс ею: – За победу!
Товарный вагон мчался по Массачусетсу на запад; в открытой двери тускло светились три красных огонька. Неделю спустя они оказались в Омахе. Около десяти утра они уже слонялись по центральным улицам и присматривались к людям, выходившим во время кофейных перерывов из помещений даже под проливной дождь. Они отыскивали Людей десятого часа, охотились за членами Пропавшего колена, того, что пошло за верблюдом, нарисованным на пачке.
К ноябрю их было уже двадцать, и они проводили собрания в подсобке заброшенного москательного магазина в Ла-Висте.
В начале следующего года они совершили первый налет за реку, в Каунсил-Блафс, и перебили тридцать весьма удивленных летучих мышей-банкиров и воротил Среднего Запада. Немного, но Брэнд Пирсон понял, что убивать летучих мышей – почти то же, что сокращать количество сигарет: с чего-то следует начинать.
Крауч-Энд
К тому времени, когда женщина наконец закончила свой рассказ, была уже половина третьего ночи. За полицейским участком Крауч-энд протекала небольшая безжизненная речка Тоттенхем-лейн. Лондон спал. Но, конечно же, Лондон никогда не засыпает крепко и сны его тревожны.
Констебль Веттер закрыл тетрадь, которую исписал почти всю, пока американка рассказывала свою странную безумную историю. Он посмотрел на пишущую машинку и на стопку бланков на полке возле нее.
– Эта история покажется странной при утреннем свете, – сказал констебль Веттер.
Констебль Фарнхем пил кока-колу. Он долго молчал.
– Она – американка, – наконец сказал он, как будто это могло объяснить историю, которую она рассказала.
– Это дело пойдет в дальнюю картотеку, – согласился Веттер и посмотрел по сторонам в поисках сигареты. – Но интересно… Фарнхем засмеялся. – Ты не хочешь сказать, что веришь хотя бы части этой истории?
– Я этого не говорил. Так ведь? Но ты здесь новичок.
Констебль Фарнхем сел немного ровнее. Ему было двадцать семь, и едва ли он был виноват в том, что назначен сюда из Максвелл-хилл в северной части города, или что Веттер, который вдвое старше его, провел все свою небогатую событиями службу в тихой лондонской заводи, называемой Крауч-энд.
– Возможно, это так, сэр, – сказал он, – но, учитывая это, я все же полагаю, что знаю часть целого, когда вижу ее… или слышу.
– Давай закурим, Фарнхем, – сказал Веттер, немного повеселев. – Молодец. – Он прикурил от деревянной спички из ярко-красной металлической коробки, погасил и бросил обгоревшую спичку в пепельницу около Фарнхема. Сквозь плывущее облачко дыма он пристально посмотрел на Фарнхема. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а нос от лопнувших прожилок был похож на географическую карту – констебль Веттер не упускал случая выпить свои обычные шесть банок «Харп Лагера».
– Ты думаешь, что Крауч-энд спокойное место, так ведь?
Фарнхем пожал плечами. Он полагал, что Крауч-энд был захолустьем и, по правде говоря, скучным, как помойка.
– Да, тихое место.
– И ты прав. Это тихое место. Почти всегда засыпает к одиннадцати.
Но в Крауч-энд я видел много странного. Если бы ты пробыл здесь хотя бы половину того, что провел я, ты бы тоже увидел свою долю странного. Прямо здесь, в этих шести или семи кварталах, странного происходит больше, чем где
Бы то ни было в Лондоне. Готов поклясться. И это говорит о многом. Мне страшно. Поэтому я и выпиваю свою обычную дозу пива и тогда не так боюсь. Посмотри как-нибудь на сержанта Гордона, Фарнхем, и спроси себя, почему он совершенно седой в свои сорок лет. Или, я мог бы сказать, взгляни на Питти, но это невозможно, правда? Питти покончил жизнь самоубийством летом 1976 года. Жаркое было лето. Это было… – Казалось, что Веттер задумался над своими словами. – Тем летом было совсем плохо. Совсем плохо. Многие из нас боялись, что… они могут прорваться.
– Кто мог прорваться? Откуда? – спросил Фарнхем. Он почувствовал, как от презрительной улыбки приподнялись уголки его рта, он понимал, что это далеко не вежливо, но не мог сдержать улыбки. В некотором роде, Веттер был таким же помешанным, как и эта американка. Он всегда был немного странным. Может быть, из-за пьянства. Потом он увидел, что Веттер за его спиной улыбается.
– Ты думаешь, что я рехнулся, – сказал он.
– Вовсе нет, – запротестовал Фарнхем, тяжело вздохнув.
– Ты хороший парень, – сказал Веттер. – Ты не будешь протирать штаны за этим столом здесь в участке, когда тебе будет столько же, сколько мне. Не будешь, если останешься в полиции. Ты собираешься остаться, Фарнхем?
– Да, – твердо сказал Фарнхем. Это было правдой. Он намеривался остаться в полиции, даже несмотря на то, что Шейла хотела, чтобы он ушел оттуда и работал бы в каком-нибудь другом месте, где она могла бы быть за него спокойной. Хотя бы на сборочном заводе Форда. Мысль об этом заставляла сжиматься все его внутренности.
– Я так и думал, – сказал Веттер, раздавливая свой окурок. – Это въедается в кровь, правда? И ты мог бы продвигаться по службе. И ты закончишь ее не в Крауч-энд. Все-таки ты не знаешь. Крауч-энд… странное место. Тебе надо будет как-нибудь посмотреть дальнюю картотеку, Фарнхем. О, в ней много необычного… девчонки и мальчишки убегают из дома, чтобы стать хиппи… панками, как они теперь себя называют… мужчины, которые вышли купить пачку сигарет и не вернулись, а когда ты видишь их жен, то понимаешь, почему… нераскрытые поджоги… украденные сумочки… все это. Но между этими делами происходит достаточно историй, от которых стынет кровь. А от некоторых
