игры теней и света… Действительно, теперь статуи лишились абсолютной гладкости. Скульпторы оставляют шершавые зоны рядом с отполированными, чтобы подчеркнуть игру потоков света. Прорабатывается даже решеточка на коже… Меняется также и взгляд. Если глаза у статуи Цезаря пусты, в них нет зрачков (поскольку их прорисовывали), то теперь зрачки пробуравливают. Представьте себе цвет радужки глаза, к которому добавляется еще и тень выемки: взгляд становится более глубоким, во всех смыслах (эти приемы начали использовать уже при Адриане, обладавшем глазами насыщенного голубого цвета, как свидетельствуют вставки из стеклянной пасты в одном из бронзовых бюстов из собрания Археологического музея Александрии Египетской).
Оптическая иллюзия абсолютна, статуи достигают большей убедительности… И все это при использовании куска камня или бронзы… В античности подобная техника сопоставима с трехмерной графикой для создания динозавров фильма «Парк юрского периода»…
По прошествии столетий эта техника приобрела огромный успех. Возможно, ее распространителями стали скульпторы афродизийской школы, из земель современной Турции. Любопытный момент: изменились также размеры скульптурных бюстов, что позволяет нам точно датировать произведения. Вначале портретировалась область до основания шеи, затем, во II веке, мастера стали включать в изображения верхнюю часть туловища и руки, впоследствии, в III веке, было решено запечатлевать туловище целиком.
Иногда для изготовления одной статуи использовались разные породы мрамора: голову исполняли из белоснежного камня, одежды — из мраморов зеленых, розовых оттенков или крапчатых разновидностей. Достигалось впечатление изысканности и роскоши.
Однако данная удивительная живость статуй в какой-то момент исчезла. Это был последний всплеск древнейшей традиции искусства ваяния. Изображаемые в дальнейшем модели становятся суровее и неподвижнее, наподобие мертвецов, их глаза широко распахнуты, взгляд статичен. Так продлится вплоть до прихода византийского стиля. Именно такими хотели видеть изображения императорской власти и высшей божественной реальности. Теперь они отдалились от повседневности и были совсем не похожи на обычных людей.
Возвращение в Рим
Путешествие во времени
Гелиодор, довольный, выходит из мастерской. Что с того, что при новом императоре Адриане, уже взошедшем на трон, все переменится: станут иными не только стрижки, но и войдет в моду борода. Не солдатская борода, а борода философа. Одним словом, мраморный бюст Гелиодора успел «устареть», еще не покинув мастерской. Но для него все это не имеет значения — это всего лишь частности. Что имеет значение — так это деньги. А он совершил отличные сделки. С большой выгодой пристроил весь товар. Так что дела идут как нельзя лучше.
Вернувшись в порт Пирей, он задерживается перед магазином ювелирных дел мастера. Его взгляд упал на небольшую статуэтку Афродиты в чувственной позе, выставленную у входа. Уже много лет статуэтка служит символом мастерской, неизбежно привлекая взгляды потенциальных клиентов. Вопрос у Гелиодора один: есть ли кольца с печатью Афродиты? Его мысли обращены к дочери, хочется сделать ей хороший подарок ко дню рождения.
Владелец ювелирной лавки кивает, роется среди вещиц, загромождающих рабочий стол, и находит деревянную шкатулочку. Открыв ее, он показывает клиенту два кольца, совершенно одинаковых. Ювелир и наш Гелиодор, оба носители эгейского менталитета, привыкшие искать выгоду в самом мелком деле, ведут долгий торг. В итоге Гелиодор завершает торг символическим жестом, положив поверх своей суммы сестерций. Ювелир улыбается. Сделка совершена.
Благодаря нашему сестерцию Афродита пересечет Эгейское море, в свою очередь богиня отправляет сестерций в другое дальнее путешествие: ювелир тут же отдал его в сдачу римлянину, купившему второе из двух колец. Он все время торга стоял рядышком, услышал, на какой цене сошлись стороны, и заплатил ту же сумму, не теряя времени на долгие переговоры. Очень шустрый юноша этот римлянин. Кольцо он купил в подарок возлюбленной.
Зовут его Руф, и наш сестерций пустился в путь вместе с ним. Куда они направляются? В Рим.
Возвращение на корабле длится несколько дней, по пути мы пересекаем знаменитый Коринфский перешеек. Узкий канал для прохода кораблей был прорыт лишь в 1892 году, раньше же расстояние от одного до другого берега перешейка преодолевали волоком. Руфу тоже пришлось идти пешком. Затем он сел на корабль, идущий курсом на Брундизий.
Прибыв в Брундизий, Руф пускается на север по Аппиевой дороге, южное, сокращающее путь от Брундизия до Бария ответвление которой только что закончено Траяном, и вскоре прибывает в Рим.
Когда у нас перед глазами вновь показались силуэты крыш, храмов, колонн со статуями, нас посетило ощущение замкнувшегося круга. Отсюда однажды ранним утром мы уехали, сюда возвращаемся в предвечерний час.
Улицы, переулки, царящая здесь атмосфера — все осталось прежним. Кажется, будто с момента нашего отъезда прошло несколько часов, а между тем пронеслось несколько лет…
Руф оставил коня в конюшне у ворот Рима. Улицы в этот час обезлюдели, народ разошелся по домам-инсулам. Окна инсул осветились слабым светом ламп. Это особенное зрелище, к которому мы, дети эпохи электрических лампочек, не привыкли. Оно напоминает вытянувшийся по вертикали гигантский рождественский вертеп. Эти громадные здания продолжают пульсировать жизнью. Доносятся голоса, смех, перебранки, но постепенно все затихает. Остается лишь шум из открытых таверн, в которых продолжается ночная жизнь любителей выпить, игроков и проституток.
Руфус вышел на широкую улицу с рядами закрытых лавок по обеим сторонам. Стоит нереальная тишина, слышится лишь журчание воды в квартальном фонтане с высеченным из мрамора лицом Меркурия: из его уст льется в раковину струя воды. Вдалеке, приглушаемый стенами зданий, слышен шум телег и голоса ночных развозчиков, доставляющих товары по городу. Где-то залаяла собака. Освещаемая луной сетка базальтовых плиток мостовой походит на панцирь черепахи.
Мы следуем вперед, перед нами перекресток, посередине которого стоит фигура, наблюдающая за нами с легкой улыбкой на устах. Светлая кожа, собранные волосы, лента обрамляет лоб. На плечо спускается прядь. Руки ее протянуты к нам. Взгляд устремлен в бесконечность, словно она погружена в раздумья… Постойте! Этот взгляд нам знаком: мы уже видели эту статую.
Мы встречали ее в нашей прогулке по улицам Рима в другой книге. Это Mater Matuta (Милостивая Матерь), богиня доброго начала, плодородия и утренней зари.
Руф подносит ладонь к губам, целует свои пальцы и касается ими стопы статуи, глядя ей прямо в глаза. Он благодарит ее за благополучное возвращение домой.
Затем он стучится в одну из входных дверей. Несколько секунд спустя голос за дверью спрашивает, кто это.
«Руф!» — восклицает он.
Гремят засовы, и дверь со скрипом отворяется.
Масляная лампа освещает лицо: это привратник дома. Он искренне рад видеть Руфа. Губы расплываются в улыбке, обнажая редкие зубы. Они словно немногие оставшиеся зрители в театре
