Ученики — большая масса вчера ранним утром, остальные сегодня в то же время — отправлены на каникулы в Тоносава, кроме тех, которые разошлись по домам.
4/16 июля 1896. Четверг.
Целый день был употреблен на распределение катихизаторов. Прежде всего сделано возведение некоторых в высшие степени. В нынешнем году возведено особенно много: 8 из помощников в катихизаторы, 18 из сейто в помощники. Жаль мне их, бедных! Хоть немножко прибавки к их содержанию.
5/17 июля 1896. Пятница.
Последний день Собора. Утром объявлено было распределение, и, после нескольких перемен, утверждено.
Потом предложены были разные доклады, поступившие на Собор. Рассуждения шли целый день. Отличились нелепостью своих речей: кандидат Даниил Кониси, предложивший производить Собор года в четыре–пять раз, а деньги, которые были бы употреблены на дорогу катихизаторам в прочие годы, обратить в наградные (сёорейхоо) отличившимся катихизаторам. И разбили же его, даже молодые катихизаторы, за эту детскую, или лучше — приказчицкую (он из торговых приказчиков) меру! — Диакон Павел Такахаси, поносивший Церковь за ее будто бы упадок и меня… Последнее бы ладно, первое — нехорошо: могло смутить молодых катихизаторов — говорит–де диакон, лицо опытное и отчасти авторитетное; и потому диакон Такахаси вопрошен: в чем он видит упадок Церкви (тогда как хоть бы тут же налицо доказательство ее движения вперед: доселе никогда еще, как ныне, не было двухсот заседающих на Соборе)? Диакон указать признаков упадка Церкви не мог, и потому невольно извинился за пустословие. Отличился блестящею и основательною речью кандидат Пантелеймон Сато, доказывавший, что Церковь в вопросе о содержании должна быть предоставлена естественному росту, лишь бы была одушевлена ревностью Иерусалимской (первоначальной) Церкви: каждая Церковь тогда найдет свойственные ей свои местные средства содержания служащих ей. — К шести часам вечера все речи и прения были закончены, сотворена молитва, сказано напутственное слово, преподано благословение, и Собор закрыт.
Поздно вечером диакон Такахаси приходил извиняться, что так говорил на Соборе.
6/18 июля 1896. Суббота.
Вот что называется трудовой день: с пяти часов утра до десяти с лишком вечера точно в котле кипишь! Таков всегда следующий день после Собора: катихизаторы массою стремятся разлететься; с каждым нужно попрощаться и сказать каждому то, что именно ему следует, и дать каждому, что ему нужно…
Сегодня, между прочим, меня до крайности изумил и немало опечалил факт, показывающий, на каком низком уровне понимание церковных дел, или вообще резонабельности стоят все наши лучшие люди в Церкви. 20 священников и 8 кандидатов богословия делали трехчасовое совещание о преобразовании Семинарии. Сами они взялись за это дело, даже без моего сведения о том. В половине двенадцатого зовут меня в собрание и предлагают сделать преобразование, сейчас решенное ими. Но какое же? Разделить Семинарию на «сейсоку–ква» и «хенсоку–ква»; первую опять подразделить на «фуцуу» и «сенмон»; курс «фуцуу» — пять лет, «сенмон» — три года. Курс «хенсоку», где будет идти все преподавание на японском языке — тоже три года. И ни единый не спросил у почтенного собрания, можно ли строить дом без материала?.. У нас вот ныне едва набралось пятнадцать мальчуганов в Семинарию, — да и те еще все ли приедут? Как это их разделить на три стада? Из этих пятнадцати верно четыре–пять дотащатся до окончания курса, как ныне пять в шестом классе, а если их еще натрое разделить, то будет ли и то? Притом пять лет «сейсоку фуцуу» — это почти то же, что академический курс; но поступят ли к нам кончившие в средних учебных заведениях? До сих пор еще не было такого случая… Точно аэронавты, по воздуху плавающие! И это вот суть Церкви — все священники и наставники с академическим образованием! Никто из последних не пристал к священникам: «Да дайте же учеников»; никто из первых не сказал последним: «Да рассуждайте же основательно о школе, коли вы наставники!» И тут еще пункт: «дать кончающим в Семинарии большее жалованье, отметить их»; когда эти же самые священники жалуются на бесплодность, никуда не годность кончивших Семинарию и прямо сделанных «секденкёося» — Яков Томизава, Моисей Симотомае, Фома Исида и прочие. Просто тут только руками разведешь, видя, какие пешки наши священники и какие болваны наши академисты, а отчасти, может быть, и негодяи; Даниил Кониси–то, по крайней мере, прямо принадлежит к последней категории, с его мерзейшею ложью, будто с наставниками ни о чем не советуются, их мнения не уважают, против чего тут же пункт «отдать все школьное дело совету наставников и их решение считать важным и великим (дзиудайнару)». Об отношении Епископа к Семинарии ни слова, да и какое же отношение, коли он только батрак для них!
7/19 июля 1896. Воскресенье.
До литургии прощание с катихизаторами. За литургией Алексей Савабе рукоположен во диакона. После литургии отслужили панихиду по нашем Посланнике Михаиле Александровиче Хитрово. Все христиане, бывшие за литургией, помолились; между прочим, из Посольства были три секретаря, был еще доктор Кебёр.
До вечера без перерыва прощание с катихизаторами и прием разных гостей.
Если позволяется миссионеру иногда уставать, что сегодня я могу сказать, что устал.
Что страшнее смерча? А отчего он? А от встречи двух ветров. Итак, если дует ветер злобы, подлости, глупости, то не возмущаться и не воздавать навстречу ветра гнева, тогда дрянной ветер разрешится сам собою в ничто; иначе — ломка и гибель, а после — угрызение и терзание. Сохрани меня, Господи, от гнева и дай спокойствие капитана, плывущего по неспокойному морю!
8/20 июля 1896. Понедельник.
Продолжение того же прощания с уходящими катихизаторами и священниками, удовлетворение разных просьб и так далее — целый день и вечер.
Утром чуть не потерял равновесия духа от разговора с этим Сасагава, который, как стад священником Сендая и окрестных Церквей, точно пробкой закупорил Сендай и Церкви: никого в школы к нам от него; а сам же говорит, что он — первый виновник нелепых предложений третьего дня о школьном преобразовании. Ни стыда, ни совести и ни малейшего радения о Церкви! Спокойно, но не без резкости высказал ему все. Затем, так как очень уж мутило, чтобы не сорвать на ком–нибудь сердца, ушел в библиотеку и с полчаса шагал по камням, пока размышлением и молитвенными возгласами не привел душу в спокойное состояние, а на лицо не нагнал улыбку.
О. Иоанн Оно уходил в заштат по болезни. Правда, болен геморроем, но больше ленив: у нас такие служат. Его же сколько ни упрашивал — хоть бы здесь при Соборе состоять и иногда отслужить или сказать проповедь, — не нравится, а нравится жить где–то в провинции без всякого дела. Между тем нужно его содержать с семьей, нельзя же навести нарекание на Церковь, что она оставляет без призора своих немощных служителей. Горе с ними!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
