— Парус! Корабль с зюйд-веста… — Голова матроса возникла на гребне скалы.
— Скорее! — Андрей потянул Карла за рукав.
— Риск велик. Переждем… А корабль без нас далеко не уйдет, — помялся Карл.
— О чем ты?
— Все одно, поступок наш отмечен не будет. В планах светлейшего Шайтан-абад не значится, а сокровища острова — миф.
Но Андрей уже не слушал Карла. В разрывах дымчатых облаков был виден бот. Там ждали Андрея, Карла, матросов. Ветер гнал пламя к северу, очистив от горящей нефти часть моря. Проходы были узкие и ненадежные, к ним снова подбирался огонь, чтобы ненадолго отступить.
— Пробьемся? — Андрей выжидающе посмотрел на своих спутников.
— Даст бог, пройдем. А нет, так лучше в море помереть, чем в каменном мешке, — ответил за всех пожилой матрос.
Шлюпку спустили на воду. Оттолкнувшись от скалы, повернули навстречу ветру. Андрей сидел за рулем, Карл и матросы гребли. Желтые комочки огня подплывали к борту, и, если Андрей не успевал отклониться, их отгоняли веслами.
Матросы подняли весла: горящая нефть лентой тянулась по воде, закрывая дорогу. Волны разрывали ее, но огненные концы вновь смыкались.
— Подплывем поближе… — сказал Андрей.
Дым, стелившийся над морем, мешал грести, ветер грозил бросить лодку в огонь. Матросы поняли замысел Андрея: как только волны разорвут огненную ленту, они устремятся в проход.
— Пошли! — скомандовал Андрей.
Весла врезались в воду, и шлюпка понеслась вперед. Жар обжигал руки, лицо, было нечем дышать.
— Слева заходи! — отчаянно закричал Андрей, увидев, как алые клинья настигают шлюпку.
Успев отвалить от них, что было сил налегли на весла. Огненная лента осталась позади.
Час спустя они поднялись на палубу бота. Застали у пушек матросов, державших наготове зажженные фитили.
— Ждем новых каверз от Музаффара, — объяснил капитан.
— Он бежал? — догадался Андрей.
— Уплыл, оборотень… — Капитан зло выругался.
С почерневшими от дыма парусами, не заходя в Баку, корабль взял курс на Астрабад, где находилась эскадра.
Гленвил едет в Исфаган
Я был безнравствен, потому что меня никогда не наставляли в нравственности. Ничто, быть может, от природы не свойственно человеку в столь малой мере, как добродетель.
Бульвер-Литтон, «Пелем, или Приключения джентльмена»
Прочитав письмо, Искендер-хан бросил смятые листы в огонь. Лицо Искендер-хана оставалось бесстрастным, было невозможно узнать, обрадовали его новости или нет. На тонких губах Искендер-хана негде было задержаться улыбке.
— Ты неплохо управился, Нежметдин, — наконец сказал он.
Афганец ответил поклоном — он ждал, что прикажет ему Искендер-хан. Но тот не спешил.
— Будь моим гостем, раздели со мной ужин, — пригласил его Искендер-хан.
Он усадил афганца на дорогой ковер и, взяв из рук слуги чашу с пловом, поставил ее перед Нежметдином. Лишь после того как афганец отправил в рот пригоршню риса, Искендер-хан дотронулся до еды.
«Хороший хозяин, такому и служить почетно, — подумал Нежметдин. — Гяур, а обходителен, как добрый мусульманин».
Ему было известно, что Искендер — это переделанное на восточный лад имя англичанина: Александр.
Убрав плов, слуга принес чай и большой поднос с абрикосами и виноградом. Нежметдин пил чай медленно, смакуя каждый глоток. Искендер-хан, отодвинув чай, не глядя отрывал от янтарной грозди упругие виноградины и говорил афганцу:
— Пойдешь старшим на шхуну. Пушки прикроешь тряпьем или пенькой, чтобы вас принимали за рыбаков. Топи в открытом море все суда, которые будут идти с товаром из Баку в Астрахань.
Нежметдин приложил руку к груди:
— Я понял, хозяин.
— Деньги тебе принесут на шхуну. — Искендер-хан проводил афганца до дверей.
Оставшись один, он достал из ниши кальян и стал сосредоточенно тянуть из тоненькой трубки дым. В серебряном сосуде чуть слышно булькала вода, настраивая на размышления. Искендер-хан обдумывал письмо, которое он в скором времени, возможно, напишет энзелийскому и астрабадскому ханам. Поздравив их с гибелью русской эскадры, он напомнит ханам о могуществе Англии и ее дружеском участии и предложит построить большой персидский флот. Он подпишет эти бумаги скромно и внушительно: «От Ост-Индской компании — эсквайр Александр Гленвил».
Но сначала он должен убедиться в том, что его план осуществился и военные корабли русских сгорели дотла. Если верить Музаффару, пославшему письмо с Огурчинского, командир эскадры Войнович дал уговорить себя и намерен попытать счастья на Шайтан-абаде. «Жадность и любопытство ослепляют, от этой ловушки способны уберечься немногие, — мысленно усмехнулся англичанин. — А Музаффар хитер и сладкоречив, он убедит и глухого».
Если же Музаффар обманулся?.. Тогда фрегаты достигнут Астрабада и русские построят на берегу торговый город. Пойдет прахом то, что создавалось дорогой ценой, и он, всесильный и уважаемый Искендер-хан, станет мелким и никому не нужным негоциантом Александром Гленвилом.
— Этому не бывать! — воскликнул Гленвил и отшвырнул кальян. Будучи наедине с собой, он давал волю своим чувствам.
Каких трудов стоила ему все эти годы борьба с русскими! Он всячески мешал вояжу Гмелина вдоль персидского и гилянского берегов, он проведал о замыслах Потемкина. Улыбка приподняла края его губ — Гленвил представил себе бойкую статью в популярной лондонской газете:
«Бог покарал за гордыню испанцев, создавших Великую Армаду. Он наслал бурю, которая погубила корабли, идущие против Англии. Бог наказал и русских, решивших владычествовать на Каспии. Он поднял со дна моря огонь и сжег их эскадру».
Оставалось ждать известий от Музаффара. Гленвил налил в глиняную чашку ром, залпом осушил ее и, положив в изголовье заряженный пистолет, лег спать.
Под утро — самый крепкий сон, однако Гленвил спал чутко и раньше, чем слуга, услышал стук в окно. Он вздрогнул, когда за дверью сказали: «Да откройте же, дорогой Эльтон, мне не терпится вас увидеть!» Голос был старческий, хриплый, но в нем угадывались знакомые нотки. Прогнав отупевшего от сна слугу, Гленвил сам отодвинул засов и попал в объятия высокого, еще крепкого старика.
— Фактор Джордж Томпсон? — поразился Гленвил.
— Он самый, сынок, он самый… — Старик был растроган.
— Прошу вас, не называйте меня Эльтоном, здесь даже для земляков я — Гленвил, — предупредил Александр.
Взяв Томпсона под руку, он ввел его в дом.
