агентом гестапо бандитом Троцким, продавала нашу социалистическую родину и ее богатства злейшим врагам человеческого прогресса.
Гнусные предатели организовали покушение на лучших людей современной эпохи, руководителей первого в мире социалистического государства, организовали чудовищные вредительские акты на социалистических заводах, шахтах и железнодорожном транспорте, убивали наших героев-стахановцев, наших славных доблестных красноармейцев, обворовывали советское государство, чтобы содержать свору троцкистов и финансировать их преступную работу»[200] — это из письма научных работников. В списке подписантов первым шел президент Академии наук СССР Владимир Комаров, выдающийся ботаник. И это лишь один из многих, многих примеров.
Последним пристанищем Рыкова стала Лубянская тюрьма. Год и три дня он провел там. И снова шла череда допросов, очных ставок. Курировала следствие партия — и время от времени проверяла показания на встречах с чекистами и обвиняемыми. Рыков мог бы пожаловаться на дурное обращение, на клевету — но он уже не жаловался. «Лично сам я слышал жалобу на избиение от Рыкова. Рыкову должны были проводить очную ставку с Николаевским. Рыкова привели первым, выглядел он жалко, подавленно. Не помню точно, я или Лулов спросили у него: „В чем дело, почему вы так выглядите“. На это Рыков ответил, это я очень хорошо запомнил: „Я пал духом“, а на последующий вопрос, — Почему? — ответил: „Били“»[201], — рассказывал Яков Аронсон, тогдашний капитан госбезопасности, в 1956 году, когда органы проверяли дело 19-летней давности… Правда, это лишь косвенное свидетельство: Аронсон говорил о Лефортовской тюрьме, а Рыкова содержали на Лубянке. Но определенное впечатление о стиле дознания по этим мемуарам получить можно. Главным приемом Ежова (который постоянно лично беседовал с подследственными) был шантаж, психологически очень точно рассчитанный. Нарком обещал Рыкову и другим сохранить жизнь в случае, если они согласятся со всеми обвинениями. Будут тихо работать где-нибудь вдали от публичной жизни. Вполне могла идти речь о жизни родных — прежде всего жены и дочери. У Рыкова, как и у других обвиняемых, после нескольких процессов и расстрелов было мало оснований верить наркому, но крупица надежды теплилась, как это всегда бывает с людьми, у которых остался последний шанс. К тому же психика Рыкова уже не выдерживала прессинга. А речь, между прочим, шла о сотрудничестве с гитлеровской Германией на случай войны с Советским Союзом. По всей видимости, избиения и пытки следствию не потребовались. Во-первых, об этом узнали бы в Политбюро — и восприняли бы такой стиль работы как явный прокол, как попытку фальсифицировать следствие, обмануть партию. Показания все более широкого круга партийных и военных деятелей, обвинявших Рыкова во всех грехах, которые преподносились следствием с учетом методов психологического давления, сломили его и без пыток.
Вряд ли Рыкова можно назвать жертвой борьбы за власть, скорее он попал под колеса передела власти в жестоких послереволюционных и предвоенных условиях. Однозначных, арифметических ответов история не дает и не может дать: это противоречит самой сути исследования прошлого. Есть факты, есть различные трактовки, есть судьба человека, ведомства, партии, страны в ХХ веке, которую невозможно изменить, переиграть, как невозможно защититься от истории. Опыт первых лет советской власти сегодня остро актуален в разных странах. Большевики осенью 1917 года возглавили нахрапом расколотую империю, не имея управленческого опыта, — и не потеряли страну, создали достаточно эффективную систему, хотя и долго не могли остановить кровопролития. Это как минимум достойно внимательного изучения без гнева и пристрастия. А главное — очень не хотелось бы, чтобы события прошлого становились горючим для нового политического противостояния, для провокаций и манипуляций. «История принадлежит народам», — провозгласил когда-то Никита Муравьев, и хотя бы поэтому распоряжаться историческим наследием следует рачительно, не отбрасывая целые эпохи, как сорную траву.
Во время тюремных допросов речь все чаще заходила о шпионаже, о террористических актах, о планах расчленения страны в интересах нацистской Германии и Британии. Обо всем, на что готов был Рыков для захвата власти в стране и реставрации капитализма. Он все с большей легкостью соглашался с обвинениями.
5. Последний процесс
С утра 2 марта 1938 года в зале Дома союзов председательствующий на суде армвоенюрист Василий Ульрих хладнокровно перечислил подсудимых пофамильно. Рыков в этом списке шел вторым. Кроме него, важнейшими фигурантами процесса были Бухарин и Ягода, а также бывшие троцкисты Николай Крестинский и Христиан Раковский. Всего на скамье подсудимых теснился 21 человек, включая троих врачей. Их обвиняли «в измене родине, шпионаже, диверсии, терроре, вредительстве, подрыве военной мощи СССР, провокации военного нападения иностранных государств на СССР». А еще — в саботаже и вредительстве в народном хозяйстве, организации кулацких восстаний, подготовке вооруженного выступления в тылу Красной армии в случае войны. Шли в ход и исторические сюжеты — например, Бухарина обвиняли в подготовке мятежа в 1918 году, когда он противился заключению Брестского мира. Наконец, речь шла и о подготовке убийств Максима Горького, Валериана Куйбышева и некоторых других людей, известных всему Союзу, включая покушение на жизнь Ежова. В этом смысле важнейшим обвиняемым был, конечно, Ягода, который еще недавно возглавлял «тайную полицию» и считался профессионалом своего дела. Именно его показания оказались ключевыми, наиболее убедительными.
В зале присутствовали писатели, журналисты, включая Михаила Кольцова, Илью Эренбурга и Алексея Толстого. При этом Илья Эренбург от написания репортажа о процессе уклонился, а Кольцов оперативно публиковал отчеты, записывая их прямо в зале суда:
«Чернов совещается с Рыковым, куда ему направить вредительство по части сельского хозяйства. Рыков дает ему точно сформулированную директиву:
— Нужно, чтобы колхозник получал гроши за трудодень.
Чернов перед отъездом за границу приходит к Рыкову за поручениями, и тот, будучи председателем Совнаркома, направляет его к меньшевику Дану с поручением — натравить на советское правительство капиталистические державы. Он же, Рыков, состоя председателем Совнаркома, посылает материалы за границу для эмигрантского белогвардейского антисоветского „Соцсплетника“. Он упрекает шпиона, национал-фашиста Гринько:
— По линии финансовой вредительство отстает»[202]. И так далее. Первая кольцовская статья о процессе называлась «Свора кровавых собак». Она задала тон для сотен других журналистов страны: эмоциональным статьям мэтра верили безоговорочно.
Власти было важно соблюсти видимость открытости, публичности судебных заседаний, процесс должен был выглядеть максимально респектабельно в том числе и для иностранных журналистов и политиков. Каждое иностранное посольство получило по одному пропуску на суд. И, например, посол США в Москве Джозеф Дэвис, почти не владевший русским, все время шушукался с эстонским представителем, который на время стал для американца переводчиком.
В газетах писали о процессе над «антисоветским право-троцкистским блоком», но даже обвинители осознавали условность этого клейма. Таких политиков, как Крестинский, трудно было отнести к правым. А других называли членами раскрытых «буржуазно-националистических» и «национал-фашистских» организаций Украины, Белоруссии и Узбекистана, действовавших
