по указке Бухарина и Рыкова.
Почти все обвиняемые отказались от адвокатов — решили защищаться самостоятельно. Но могли ли они защищаться? Их хорошенько подготовили к суду. НКВД выполнил главную задачу: обвиняемые не должны были выглядеть измученными, и им следовало согласиться с версией обвинения — с небольшими вариациями.
Детали обвинений Рыкова и его товарищей (а также оппонентов), ставших жертвами Третьего московского процесса, подчас выглядят анекдотическими натяжками. Почему Сталин считал Рыкова и Бухарина опасными конкурентами в борьбе за власть, в борьбе за социализм? Нет ответа. Но Алексей Иванович знал, почему оказался изгоем и в конечном итоге жертвой. Рыков действительно был не готов к «казарменному социализму» — просто не видел в нем необходимости, хотя и произносил после 1929 года «правильные» речи. Самое глобальное обвинение «правых», которые, по версии обвинения, блокировались с троцкистами, — это реставрация в Советском Союзе капитализма — возможно, в сговоре с иностранными воротилами, возможно, в союзе с отечественными меньшевиками, с которыми у правых действительно имелись давние связи, — другой вопрос, поддерживались ли эти связи в 1930-е… В случае реализации этого проекта Рыков, с его управленческим опытом, несомненно, стал бы одной из главных фигур в обновленной политической системе. Этот упрек позже бросали и Николаю Ежову — наркому внутренних дел, который стал мотором Большого террора, превратив расстрел в расхожую форму приговора. Но доказательств у этой гипотезы нет, а те аргументы, к которым обращался Вышинский, малоубедительны.
Приступая к повествованию о судебных заседаниях, изменивших судьбу страны и объединенных в историографии и в народной молве как составные части «Большого террора», мы должны оговориться, что до сих пор, несмотря на множество исследований, посвященных этой теме, и обнародование основных документов, эта страница нашей истории остается загадочной. Вопросов здесь, как это ни банально, гораздо больше, чем ответов. Перечислим лишь некоторые из них. Чем был в реальности Третий (бухаринско-рыковский) процесс — одним из важнейших последних аккордов террора или продолжением тенденции, которое уже мало что решало? Какова цена признаний Рыкова, Бухарина и других подсудимых, какие меры применялись против них во время допросов? Имеем ли мы право с уверенностью утверждать, что их били и пытали? Можно ли говорить о торговле, о сговоре между следствием и отставными вождями, представшими перед судом? Точных ответов на эти вопросы не существует. Но вышло так, что волна террора смыла с лица земли и правых, и их последовательных противников вроде Смилги, которого расстреляли в январе 1937-го.
Вторым — после Ежова — важнейшим действующим лицом разыгравшейся драмы был Андрей Януарьевич Вышинский. А на суде он и вовсе царил. Сын провизора, представитель знатного польского шляхетского рода, проведший детство в промышленном и прекрасном Баку. Его считали талантливым юристом. Несмотря на участие в студенческих беспорядках, Вышинский в 1913 году, после долгих проволочек, окончил Киевский университет и работал по специальности. В РСДРП он вступил в 1903 году и сразу зарекомендовал себя как убежденный меньшевик. Его не раз арестовывали. По легенде, в Баиловской тюрьме Вышинский познакомился со Сталиным. Он, разумеется, поддерживал Февральскую революцию и даже возглавил один из второстепенных органов, порожденных Февралем, — милицию Якиманского районе в Москве. В сентябре 1917 года известный адвокат Павел Малянтович получил должность министра юстиции и вскоре издал приказ об аресте «государственного преступника» Ульянова-Ленина. Вышинский был давним сотрудником Малянтовича, пользовался его покровительством и пустил в действие этот приказ во вверенном ему московском районе.
После Октября он, в отличие от многих других меньшевиков, проявил лояльность к новой власти. Старый приятель Вышинского, большевик Артемий Халатов помог ему устроиться на должность в Наркомате продовольствия.
Только в бурном 1920 году Вышинский вышел из меньшевистской партии и вступил в РКП(б), хотя, видимо, предпринимал попытки примкнуть к большевикам и ранее. Он много преподавал и служил в уголовно-следственной коллегии Верховного суда СССР. Прокурорствовал. Старые большевики не раз напоминали ему о меньшевистском прошлом, ставили вопросы о его исключении из партии. Ушлому юристу помогал врожденный дипломатизм. Около четырех лет возглавлял Московский университет. Его первым звездным часом стало Шахтинское дело, тогда Вышинский выступил в грозной роли председателя специального присутствия Верховного суда. В марте 1935 года он занял высокий пост прокурора СССР, сменив авторитетного Николая Крыленко. На всех трех московских процессах он был государственным обвинителем — и играл роль активнейшую. Его инициативы, его специфическое красноречие стало важнейшей краской Большого террора. В отличие от ежовской, его звезда не закатилась после процессов: Вышинский стал заместителем председателя Совнаркома, курировал культуру, образование и работу репрессивных органов. И умер бывший меньшевик в 1954 году, сохранив высокий статус представителя СССР в ООН и после смерти Сталина, и после расстрела Берии.
Есть красочные воспоминания Владимира Ерофеева, советского дипломата, близкого к Вячеславу Молотову: «Молотов не любил Вышинского, но старался скрывать это, хотя иногда, когда был министром, срывался. Я бывал свидетелем того, как заикающийся от волнения Молотов кричал на Вышинского: „Меньшевик! Саботажник!“, а тот в ответ, красный и с топорщившимися усами, пытался отвечать: „Вы не имеете права! Буду жаловаться в ЦК“. После подобных сцен проходило немного времени, и Вышинский с деланной улыбкой прокрадывался через наш секретариат в кабинет Молотова с пачкой документов под мышкой и готовностью угодить начальству»[203]. В этих мемуарах чувствуется перехлест фантазии, но общую картину отношения к Вышинскому среди большевиков они набрасывают. Сражение именно с этим человеком, с его фантазией, с его профессионализмом пришлось выдержать Рыкову и его товарищам по несчастью в 1938 году.
Третий процесс проходил для обвинителей негладко. Уже в первый день заседаний суда бывший первый заместитель наркома иностранных дел СССР Крестинский отказался от показаний, данных им на следствии. Он заявил, что никогда не состоял в «право-троцкистском блоке», не знал о его существовании и не совершал ни одного из преступлений, которые ему инкриминируются. Вышинский попытался доказать, что Крестинский лжет именно сейчас, забрасывая его резкими вопросами, — но безуспешно. Только на следующий день, после ночи, проведенной наедине со следователями, Крестинский согласился признать себя виновным по всем пунктам, объяснив свое поведение накануне «минутным острым чувством ложного стыда». Это, конечно, не добавляло доверия к следствию. Но в целом процесс прошел «культурнее» двух предыдущих: грубых несоответствий в работе следствия не проявилось, они показали чудовищную, фантастическую, но не лишенную логики картину преступного подполья.
После всплеска Крестинского все фигуранты дела держались на процессе куда более робко, признаваясь в большинстве обвинений. Разве что Бухарин пытался применить свое красноречие, отбиваясь от некоторых «наветов» и порой превращая суд в диспут интеллектуалов. У него на это хватало темперамента.
Кстати, такое поведение Бухарина, хотя и раздражавшее Вышинского, сыграло на руку главным устроителям процесса. Своей ораторской активностью он доказал,
