— У меня есть одна идея, — начал я.
— Эта идея не ваша, — сказал он, как всегда. — Вы готовы обмануть не только своего старого профессора, но и все человечество. Ваши взгляды, на которые в свое время я не обращал внимания, очень опасны. И этот ваш кумир Ницше… Чем он убедил вас, что вы лучше других? И во всем их превосходите? Я могу доказать обратное. Не хотите слушать? Боитесь!
— Я считал вас умнее, дорогой мой друг. Но даже здесь, в лагере, вы не сумели понять маленькую истину, совсем крошечную…
— Меня не интересует ваша истина. Такие, как вы, ведут человечество к гибели. Удобные орудия в чужих руках… И бредовые идеи всяких «сверх»! Таких нужно запирать в сумасшедшем доме. А вас, вместо того чтобы выделять среди других и посвящать в свои планы, мне нужно было… нужно…
— Не во все, если уж говорить откровенно, — прервал его я.
Он ощетинился, бороденка взлетела кверху, глаза сузились, он смотрел на меня в упор, и я первый отвел глаза.
— То, на что вы намекаете, не для вас.
Я рассмеялся грубо и зло. Мой смех его не убедил. Мне оставалось убедить его словами. И я произнес эти слова, одно за другим, медленно, с паузами.
— Но оно уже у меня. У меня все ваши исследования. Я сфотографировал их прежде, чем вы успели их уничтожить. И теперь они здесь!
Никогда не забуду его лица в эту минуту. Даже по прошествии тысячи лет, ста тысяч лет. Даже если когда-нибудь я лишусь рассудка, я буду помнить лицо своего старого профессора. Это было ужасно: я решил, что он сейчас умрет. А он был мне нужен, именно сейчас нужен. Я привез с собой кусочки кожи моих несчастных детей, я прекрасно их сохранил, в лагере у меня под наблюдением было несколько беременных девушек, а я должен был вернуть Елене наших детей. Дети бога никогда не умирают, я мог их воскресить, даже если бы этот сумасшедший мне отказал. Ничто не могло меня остановить, уже ничто…
— Что ты задумал? — крикнул профессор, когда я до конца посвятил его в свои планы.
Я попытался объяснить ему все сначала, медленно и спокойно раскрывая ему свои самые чистые, самые благородные побуждения, но он не понимал. Я был таким добрым, таким сильным и чистым, а он не захотел меня понять. В конце концов он сказал:
— Несчастная Елена!
Тогда и я не захотел его понять.
10
Старик отказался мне помочь, только следил за мной. Я переселил трех девушек в наше здание, чтобы как-то избавиться от его любопытства. Жалко было зеленоглазую, ведь она носила моего ребенка, но я любил Елену, я всегда любил Елену и для нее готов был на все. Долго я готовился к этой ночи, почти всю свою сознательную жизнь, но теперь, напуганный собственной смелостью и неуверенный в успехе, я откладывал опыт, потому что от его результата зависело мое счастье. Тогда я еще не знал, насколько Старик прав.
Операции прошли удачно, мы осторожно извлекли эмбрионы и на их место ввели оплодотворенные соматические клетки. Ни о чем не подозревая, девушки очнулись после наркоза, нам не составило труда обмануть их, самое трудное было впереди. Я лично следил за их питанием, они поправились, но не выглядели счастливыми. Только зеленоглазая улыбалась. Мы почти не разговаривали с н ей, с какой-то непонятной жаждой набрасывались друг на друга, такого я никогда не испытывал с Еленой, но это не было любовью. Елена писала мне длинные и грустные письма, которые целиком меня поглощали. Я отвечал ей, о чем только не писал, выдумывая события, людей, которых представлял благородными, а это было так далеко от моей действительной жизни, так далеко, но разве у меня был другой выход, кроме как обманывать и быть добрым в своем обмане. Если бы она узнала правду, возненавидела бы меня уже тогда. Женщины не рождены для великих дел, круг их интересов весьма узок: семья, дети, любовь. И все. Только нам, мужчинам, суждено нести тяжкий крест богов.
Сейчас я спрашиваю себя: был ли я богом? Или Старик был прав? Он ни на минуту не выпускал меня из поля зрения. Но не это было самым страшным. Страшнее был тот, внутри меня, который постоянно задавал мне вопросы и от которого никуда нельзя было скрыться. Страшной была и тоска Елены. Невыносимая тоска живой покойницы, бросавшей тень на все, мимо чего проходит, и замораживавшей все, к чему прикоснется. Я обещал ей снова сделать ее счастливой. Возможно, если бы не мое обещание и не ее адские страдания, все пошло бы по другому пути, и я никогда не отважился бы на подобную дерзость. Нет, нужно быть честным до конца — я все равно бы отважился. Все было в моих руках. А человек начинает чувствовать себя богом, когда все в его руках. И позволяет себе непозволительные вещи.
Девушки родили точно через девять месяцев. Роды прошли с разницей в несколько дней, после чего я сразу отделил детей, но потом вернул их матерям, детям нужно было молоко, а с матерями мы могли расправиться в любую минуту. Я приставил к ним надзирателей, потому что одна из них, еще не придя в себя после родов, пыталась задушить ребенка. Она была полька, и не хотела немецкого ублюдка. Не задумываясь, я убил ее. Вторая девушка, кроткая и печальная, тоже не любила своего ребенка, но все же заботилась о нем, хотя и без нежности, но и без ненависти. С какой-то жалостью. С каким-то опасным смирением. Зеленоглазая была прирожденной матерью, этим она напоминала Елену. Она сразу увидела, как похож ее ребенок на меня, смотрела на него ласково, качала его, разговаривала с ним, укладывала спать рядом с собой. Она любила меня. Мы никогда не говорили о ее чувстве, но я опять стал приходить в ее комнату, и она смеялась смехом Елены, который навсегда застыл у нее в горле, а мне необходим был этот смех, веселый, непринужденный смех. После ужасных, полных ненависти взглядов заключенных мне необходима была любовь.
Я отдал зеленоглазой оставшегося без матери ребенка. Заметив его сходство с моим, она удивленно подняла глаза, но ни о чем не спросила, а начала ухаживать за сиротой со смущающей самоотверженностью.
Дети росли не по дням, а по часам. Я приходил к ним усталый от маршировок, экзекуций, хвалебных передовиц и продолжительных опытов в лаборатории. С ними я отдыхал. С ними становился добрым, возвращаясь назад, в детство собственных сыновей и к улыбке Елены. Старик несколько раз пытался поговорить со мной. Я не допускал его к себе. Теперь в нем уже не было необходимости. Я всего достиг сам, опыт получился удачным. После тщательного осмотра я убедился, что дети совершенно нормальные. Во время осмотра я никак не мог успокоить сумасшедшего сердцебиения, и потом мне пришлось прилечь в кабинете на кушетку. Я долго лежал и улыбался. Я чувствовал себя богом, больше чем богом. В эту минуту я вновь поверил, что для меня нет ничего невозможного, что я сильнее жизни, сильнее смерти, сильнее судьбы. Пока еще я держал это в тайне от Елены, но сообщил ей, что готовлю сюрприз.
