14
Нет нужды звать кого-либо на помощь. Со мной рядом сидит Елена. Как когда-то давно, она улыбается мне, берет мою руку и слегка прижимает ее к своей щеке. Щека теплая и мягкая. Как когда-то.
— Благодарю тебя, — говорит Елена.
— За что? — удивляюсь я.
— Тебя ударили. Очень больно?
Больно? Я не помню. Я вырос с болью. Не со своей. С чужой. Я видел скорченные от боли лица. Знаю способы, которыми ее можно причинить. Я убивал людей, они выдерживали такое, что сам черт не смог бы выдержать. Поэтому я не могу позволить себе быть слабее их. Я — чистокровный ариец. Всю жизнь я боялся только ненависти Елены, ее презрения, смерти наших детей, неудач в жизни. Теперь, когда мне стукнуло пятьдесят два, я со страхом смотрю в прошлое. Но теплые нотки в голосе Елены могут вылечить даже страх. Она все такая же. Даже не постарела. Ей снова двадцать два, хотя я знаю, точно знаю, что должно быть сорок девять.
— Почему ты тогда ушла?
— Но ведь сейчас я здесь. Ведь я с тобой? Меня не было столько лет…
— Все-таки зачем ты это сделала? Я хотел вернуть тебе…
— Ничто на этом свете не возвращается. Как ты мог вернуть мне детей, которых я уже видела мертвыми? Как бы я смогла смотреть на них изо дня в день, видя, как растут на моих глазах, во всем повторяя наших детей, и знать, что это не те. Тебе не кажется это ужасным? Неужели ты ни разу об этом не подумал?
— Я думал только о тебе. Я хотел только…
— Замолчи! Сейчас не надо ничего говорить! Ведь я здесь. Лежи спокойно. Тебя ждут тяжкие минуты. А кто это в углу?
В испуге она прижимается ко мне. Я поднимаю глаза. В углу, скрестив босые ноги, на полу сидит Старик. Голова его опущена, серебристые пряди волос падают на лоб. Старик достает из кармана платок, откидывает волосы, на мгновение открывается его рана, потом он прижимает к ней платок.
— Кто это в углу? — спрашивает Елена и дрожит, плотнее прижимаясь ко мне.
— Ты не узнала его? — Я тоже весь дрожу, прижимаюсь к ней, все плотнее, но не чувствую ее тела; знаю, что она здесь, а тела нет. — Ты здесь? — спрашиваю я, а мои руки ищут ее, вижу ее, а руки остаются пустыми. Ты ведь сказала, что ты здесь? — в испуге кричу я.
— Кто это в углу? — Елена словно не слышит меня.
Старик поднимает голову и улыбается. Только Елене.
Зияет беззубый черный рот, в концлагере ему выбили зубы. И вывернули пальцы. Из кармана рваной одежды торчат газеты, на полях которых он снова что-то нацарапал, чего никто не может понять. Он вызывающе достает газеты, раскидывает их по полу, ищет что-то в кармане, наконец находит огрызок карандаша, слюнит его и низко наклоняется. Он шевелит губами и пытается записать свои мысли собственным шифром, который мы не сумели разгадать по сей день.
— Вы прочитаете мне? — спрашиваю я.
— Но ведь сверхчеловек все может, не так ли? — сверкает глазами Старик. — Прочитайте сами! А потом… работайте! Мир преклонился перед вашим гением. Ждет, когда вы его ошеломите!
Старик замолкает, шумно глотает воздух, швыряет мне одну из газет, снова слюнит карандаш и с яростью продолжает:
— Таких, как вы, нужно убивать. Разве я мог предположить?
— Но кто это в углу? — пробивается голос Елены. — Мне кажется, что когда-то я его знала. Я знала его?
Да, она его знала. В добрые старые времена. Он бывал у нас в доме, беседовал с Еленой о детях, интересовался хозяйством, а потом мы вместе шли в университет. Я спокойно проводил занятия, спокойно спускался с ним в лабораторию или мы сидели в его кабинете и спокойно разговаривали обо всем том, о чем могут разговаривать двое ученых, посвятивших свою жизнь науке. Моя молодость и выносливость дополняли его опыт, материализовывали его знания, конкретизировали его теории. Даже тогда, в доброе старое время, он постоянно повторял, что наука служит только человеку, не понимая, что наука служит только сильному человеку, чтобы он подчинял себе слабых. Старик никого не хотел подчинять, ему было достаточно видеть, как смерть испуганно отступает перед ним. А в те годы смерть была необходима, она была нашей союзни-цей, как сейчас наша союзница — жизнь. Но Старик этого не понял. И когда мы оказались на разных полюсах, и он не пожелал идти ни на какие уступки, что-то в нем изменилось. Из спокойного, уравновешенного ученого в темных роговых очках, через которые он смотрел далеко вперед, он превратился в костлявого старикашку, которого не могла сломить даже самая сильная воля. И вот сейчас он сидит в углу, держа в руках исчерканные на полях газеты, недооценивший времени и своего места в нем, с беззубой черной улыбкой и платком, прижатым ко лбу, сидит в углу и ждет.
— О чем он говорит с тобой? — спрашивает Елена, но даже если я попытаюсь объяснить, она не поймет.
И я молчу.
Потом в наступившей тишине я вдруг обнаруживаю, что я один. Клянусь, клянусь жизнью, что Елена была здесь, что я касался ее руками и что Старик смотрел на нас из угла. Клянусь, это было, но я протираю глаза и понимаю, что оба они — всего лишь плод больного воображения или жестокого удара по голове, который удивил меня, ведь это я должен был его нанести. Так было и будет всегда: или ты бьешь, или тебя бьют. Я не мог его ударить, я всегда мягок с ними, да и Елена смотрела на меня со стены своими добрыми смеющимися глазами. Когда она так на меня смотрит, я не могу сделать ничего дурного, а кроме того, я люблю этих моих… чтоб они были прокляты!
Хензег застает меня в тот момент, когда я держу голову под краном, сильная струя воды ударяет мне прямо в мозг. Хензег ничего не знает, и я не могу рассказать ему о своем прошлом, но он закрыл собой портрет Елены, ее глаза не смотрят на меня, и я очень слаб, у меня страшно болит голова, а Хензег такой подозрительный, что я не могу промолчать. Когда-то я умолчал о существовании этого кабинета, и он нашел его сам, если опять не скажу… Рассказываю ему. Медленно и спокойно. Говорю только часть правды. Он хмурит брови и ждет.
— Это все.
Хензег подходит ко мне и кладет руку на плечо.
— Придется… его убить.
Глаза Елены строго смотрят на меня над его головой, и я медленно размышляю.
— Возможно, ты и прав. — Глаза Елены погубят меня. Или спасут. Как знать? — А как мы найдем его среди всех остальных? Даже доктор Андриш вместе со своей генетической психологией бессилен. Ведь они похожи не только внешне, у них одинаковые мысли, одинаковые реакции, одинаковые достоинства и недостатки.
Под взглядом Елены одежда на мне плавится, ее глаза проникают внутрь, мне становится жарко, очень жарко под расплавленной одеждой, слева, в области сердца, я чувствую острую раздирающую боль, глаза Елены проникают туда, чтобы проверить, какой я.
