вам двоим что налить?
— Эль и… тоже эль, — ответил Кин, заказывая на двоих. — И не вздумай разбавить его. А мы пока найдем, где сесть.
— Простите, — обратился Мэтью к хозяину заведения. — Не подскажете ли, который час?
— Почти полночь, я полагаю. А кто это? — он зада вопрос Кину. — Чтобы в «Сестер» приходил парнишка с манерами герцога? Я чуть в обморок не упал!
— Пойдем, — Кин взял Мэтью под локоть и повел его к ближайшему свободному столику, который находился аккурат в центре зала на незащищенной позиции, но с этим ничего нельзя было поделать. Как только они сели, Мэтью снял треуголку. В это время между четырьмя посетителями, занятыми игрой в кости, разгорелся ожесточенный спор. Поток ругательств был выпущен, нож блеснул, один шквал движений противоборствовал другому, но человека с ножом умудрились удержать, заставили его остудить пыл и продолжили играть, как если бы ничего не случилось.
Девушка-подавальщица принесла эль и игриво хихикнула, когда Кин легко шлепнул ее. Глаза Мэтью округлились. Две безликие фигуры в капюшонах продолжили пить. Молодой человек не видел никого, кого бы мог узнать или кем был бы узнан сам. Здесь просто было множество лиц, которые он видел впервые, но вряд ли забыл бы даже со временем: кругом были гротескно вытянутые носы, огромные лбы и глаза, как у ящериц. Каждое из этих лиц на поверку не было обычным — у каждого была какая-то своя чудовищность.
— Пей, — посоветовал Кин. — Если он появится, он появится. Если нет… — этот комментарий закончился пожиманием плеч.
— Я его не узнáю, но он — узнáет меня. Надеюсь.
Молодой человек понимал, что теперь, без бороды, он смотрится несколько иначе, и его может быть трудно узнать, но все же… оставалась одна хрупкая леска в бурных мутных водах.
Он вынул из кармана бумагу с шестью строчками, переданными Альбионом, и снова прочел их. Его внимание не переставали привлекать к себе эти слова: Д.И.Ф_ирамбу к_Э_го спел мета_ЛЛ. Почему это так написано? Возможно, Альбион хочет оставить послание для Профессора, который не раз ускользал от правосудия? Ему можно было бы бросить, своего рода, перчатку.
Он сделал глоток эля. Одна из фигур в капюшоне внезапно начала бредить: наполовину кричала, наполовину плакала, выкрикивая имя какой-то Анджелы. Никто из посетителей не обратил на него внимания, и даже Мэтью не захотел тратить на это время. Определенно — это был не нужный ему человек.
Но кто тогда нужный? Занимательным было то, что имя Джошуа Оукли было оставлено в офисе «Булавки» человеком, по описанию сильно похожим на Стивена, клерка из Олд-Бейли. Разумеется, это могло быть обобщенное описание, но пока что Мэтью решил позволить своему воображению разыграться.
Он подумал, что Альбион мог быть узником, который сбежал из Ньюгейта, поэтому знал схему подземелья и определенную камеру на нижнем уровне, из которой можно было сбежать. Кто еще мог о таком узнать? Клерк из Олд-Бейли? И чтобы при этом он имел ключ, который позволил бы ему отпереть дверь подвала и выходные ворота на верхних уровнях? Серьезно, мог ли это быть клерк из Олд-Бейли?
Бессмыслица какая-то.
И почему же он решил, рискуя попасть в беду, пробраться внутрь Ньюгейтской тюрьмы снова? Неужели просто потому, что хотел попасть в Каир и показаться там перед узниками в своем театральном образе?
И все же… описание мистера Лютера и имя Джошуа Оукли, записанное в книгу «Булавки» — все это наводило на мысль о Стивене, клерке.
Как соединить это все воедино? И, если это действительно можно соединить, то выглядело все это…
Дверь открылась.
Мэтью подумал, что часы должны были как раз пробить полночь.
Мужчина тяжелого телосложения вошел в помещение с какой-то развязной светловолосой девицей на руках и проследовал прямо к стойке.
— Вот, что заставляет тебя вернуться к жизни, — сказал Кин, осушив уже половину своей порции. — Необходимость что-то обдумать. Над чем-то поразмышлять.
— Да, — Мэтью сложил листок и убрал его.
— Ни за какие коврижки не хотел бы быть на твоем месте, — вдруг выдал Кин.
— Почему?
— Твоя голова, должно быть, ужасно тяжелая — и как в нее вмещается столько мозгов? Не знаю, как твоя шея ее держит.
— Держит и все.
— Да, но, наверное, когда солнце светит тебе в лицо, ты начинаешь думать, как эта гребаная штука ведет себя там, в небесах, почему она не взрывается. Готов поспорить, когда дует ветер, ты не вдыхаешь носом его сладкий аромат, а думаешь о том, откуда он пришел и что заставляет его дуть. А когда девушка целует тебя, ты думаешь о том, как работают ее губы. Я прав?
Мэтью промолчал.
— Так и знал! — Кин улыбнулся своей улыбкой, обнажающей серебряные зубы. — Видишь, я тоже умный. По-своему. Но, черт возьми, нет! Не хотел бы я быть тобой. Столько думать… это убивает. Это проклятье — гораздо большее, чем все известные мне.
— Я никогда не думал об этом с такой стороны.
— Конечно, нет. Похоже, это единственная вещь, о которой ты подумать не можешь. Мысли оплетают тебя цепью. А чем еще ты наслаждаешься, помимо постоянного шевеления мозгами? Что любишь?
— Шахматы.
— О, черт! Это уж точно не считается! Что еще?
— Я люблю… — Мэтью остановился и замялся. Он нырнул в колодец и обнаружил, что он пуст. — Слушай, это бессмысленно.
— Так в бессмысленности весь смысл! Ты никогда не хотел сделать что-то просто ради веселья?
— Например, ограбить
