Игнат встретил казаков и женщин приветливой улыбкой, молодцевато — а ему было не более тридцати лет — расправил плечи.
— Проходите, гости дорогие, проходите, будьте теперь как у себя дома. Сказывал мне сотник, атаман Матвей, что до Астрахани сплываете вы на стругах… Ежели оставишь мне в уплату за избу до будущего лета своего коня, то и денег с вас не возьму, живите преспокойно и безбоязненно. Конь, знаю, у тебя добрый, сам видел, и мне в ратной службе беспокойной будет за верного сотоварища. Сговорились? — стрелецкий десятник, слегка смущаясь под любопытными женскими взглядами, старался смотреть на Матвея, а не на его спутниц.
— Сговорились, Игнат! Завтра поутру приведут тебе моего жеребца. Служил мне это лето, со дня нашего прибытия на Кош-Яик, и тебе добрый десяток лет прослужит, ежели счастливо убережется от ногайской стрелы или еще какой напасти! — Атаман был рад, что так легко удалось сыскать Марфе и тестю доброе жилье в новом городе, глянул в слюдяное оконце, в надежде увидеть поверх частокола недалекую, за песчаной полосой Волгу и Жигулевские горы, но оконце отпотело от жарко протопленной печи, разглядеть что-нибудь на улице из-за вечерних сумерек и непогоды было просто невозможно.
Ортюха Болдырев неспешно развязал кожаную кису, без счета высыпал в широкую ладонь десятка два серебряных новгородок.[38]
— Это тебе, Игнат, за дрова, что ты наготовил в зиму, — сказал Ортюха удивленному стрелецкому десятнику. — Бери, будет тебе скромничать! Теперь сплывем в Астрахань со спокойной душой, что, воротясь, найдем своих красавиц живыми и тепленькими: нужны ли нам будут три мерзлых кочерыжки… Молчу, молчу, это не про вас грешным языком сбрехал! — тут же покаялся со смехом Ортюха, увидев, как княжна Зульфия молча, но с нахмуренными бровями, потянула из ножен изящный, серебром украшенный клинок кинжала. И снова к Игнату: — Да, вижу, у тебя уже есть в избе кадь под воду, две бадейки, чугунки и кувшины. Все это тако же не пять-шесть денег[39] стоило!
Наум Коваль в сопровождении молчаливого Томилки осмотрел избу придирчивым знающим взглядом, не нашел никаких изъянов. Промысловик перекрестился на правый угол, где была уже сделана аккуратная полочка под икону, но пока без таковой и без лампадки перед ней, одобрительно сказал, обращаясь к стрелецкому десятнику:
— Ну вот, вижу, что добрый мастер избу срубил, а тараканы непременно свою артель приведут, это уж как водится на Руси! Икону и лампадку с собой возим, поместим Господа в жилой угол, и потолок высок, даже я макушкой до матицы не достаю, хотя бы и подпрыгнул.
Казаки посмеялись, Ортюха тут же скаламбурил:
— Не к лицу бабке девичьи пляски! Но ежели ты, Наум, плясать учнешь в избе вместе со скоморохами, так к счастью, воистину лба себе о притолоку не расколешь!
Скромно улыбаясь, Игнат Ворчило пояснил, что чужие скоморохи в новый город еще не заезживали, и своими доморощенными потешными людишками Самара не обзавелась.
— Не беда, Игнат! Вот ворочусь из похода, поставлю пищаль и бердыш в угол, саблю повешу на стенку, да и вспомню былые молодецкие годы, когда потешал московский люд на торгах, не страшась возможного гнева скорого на расправу царя Ивана Васильевича! Тот, сказывали московские купчишки, и сам не прочь иной раз скоморохом заделаться, отчего у многих бояр поджилки в ногах тряслись от страха!
Матвей вспомнил свое пребывание в Москве, посмеялся и на немой взгляд Марфы пояснил:
— Будучи у князя Ивана Петровича Шуйского в гостях, слышал его рассказ о таком скоморошестве покойного царя. Когда в тысяча пятьсот семьдесят первом году к нему прибыли послы крымского хана с требованием дани со всей русской земли, царь Иван Васильевич нарядился в сермягу, бусырь[40] да в драную баранью шубу. Так же повелел одеться и всем своим боярам. Когда крымские послы вошли в палату и стали вертеть головами, не понимая, куда они попали, царь объявил им такими словами: «Видишь же меня, посол, во что я одет и бояре мои? Так это по вине крымского царя! Это он мое царство выпленил и казну пожег, потому и дать мне вашему царю нечего!» — Крымский хан счел такой ответ оскорбительным и на следующий год привел под Москву сто двадцать тысяч крымско-турецкого да ногайского войска. Однако под Молодью поимел от русского войска крепкую битву и с позором, понеся изрядные потери, бежал в свой Крым! Вот как приходилось в иную пору скоморошничать даже царям!..
После некоторого молчания Томилка Адамов, почесывая сквозь черную бороду кадык, с хитринкой проговорил:
— Ты, Ортюха, пока казаковал, поди, все скоморошьи припевки позабыл, не так ли?
Есаул догадался, что Томилка просто хочет подтолкнуть его на какую-нибудь забаву, чтобы она осталась в памяти женщин после их скорого отъезда из Самары, потому и принял вызов, руками развел, прося всех отодвинуться к единственной лавке у стены напротив обмазанной глиной, но еще не побеленной печи, заломил баранью шапку с беличьей опушкой, подбоченился и, приплясывая, пошел по горнице, напевая давно сорванным на ярмарках голосом:
Досталось братьям два поместья,Неведомо в каком месте,У Еремы деревня, у Фомы сельцо,Деревня пуста, от села одно крыльцо.
У Еремы клеть в четыре столба,У Фомы роскошная изба,Клеть пуста, а от избы одна труба.Ерема видал, как боярин гуся едал,
Боярин кости швырял,Фома кости подбирал.Радуйся, простой народец,Коль репьем засеян огородец!
Ортюха остановился напротив смущенной княжны Зульфии, притопнул ногой, раскланялся перед ней и протянул снятую шапку, как бы прося подаяние:
— Выверни, мужик, карман, не будь болван, достань деньгу, пропить помогу, а не дашь деньги, так карман береги, запущу сам лапу, сниму лапти и шапку!
Марфа, Зульфия и Маняша от восторга захлопали в ладоши, а Игнат Ворчило, огладив рыжеватую бороду, от удивления даже головой покачал со словами:
— Воистину, не забыл ты, казак, былое ремесло! Как знать, может и вправду оно тебе еще сгодится к старости, когда Самара умножится посадским народом… Ну, казаки, обживайте избу, мне к службе в досмотр стен поспешать надобно. Ежели в чем какая нужда будет, — Игнат повернулся к Науму, — сыскать меня не трудно, я на постой иду к брату моему Роману. Он через три двора от вас избу себе поставил. Тако же покудова без женки с детишками, вдвоем и будем зимовать. Завсегда могу помочь, чем смогу. С богом, живите счастливо, — стрелецкий десятник откланялся и направился к двери. У порога его остановила Марфа приветливыми словами:
