— А ежели казацкий атаман заволнуется и не поедет к тебе, князь Григорий Осипович? Что тогда делать стрелецкому голове? Ведь угрозы атаман не убоится, тут как тут, может силой побрать струги и самовольно уйти на Яик, к атаману Барбоше?
— Матюшка может! А потому Семейка, не зная об этой государевой грамоте, обманно, сам того не ведая, скажет, что из Москвы пришла государева казна, и что атаман и есаулы могут самолично по своим спискам получить на своих казаков денежное жалованье вперед за три месяца из моих рук. И пущай, по отъезду атамана, приказом второго воеводы Ельчанинова, который теперь в том зимовье досматривает за отбытием стругов, казаки и стрельцы плывут и часу не задерживаясь. А буде, начнут спрашивать об атамане, то пущай Ельчанинов скажет, а литовский голова поддакнет, что Матюшка и его есаулы пойдут за ними с казною и с довольной охраной на легком струге и в два-три дня догонят их всенепременно.
— Ой как разумно порешил ты, батюшка князь Григорий Осипович! Бегу и, тут как тут, все исполню, что тобой велено! — дьяк Иван живо выбежал в прихожую, накинул на голову шапку, надел кафтан, и через минуту князь Григорий увидел его, торопливо шагающего по мокрой оттаявшей после ночного легкого заморозка мокрой дороге в сторону длинной избы, где теснились стрельцы литовского головы Кольцова.
«Покудова Ивашка бегает, надобно мне писать отписку государю царю и великому князю Федору Ивановичу на его грамоту, дабы пояснить о делах казацких на Яике и здесь, в Самаре. Лучше бы атаману успеть сойти вниз по Волге, тогда забота ляжет на астраханских воевод Пивова да Бурцева, и на моей душе не было бы лишнего греха!» — князь Григорий распахнул дверь в прихожую, где за столом сидел вихрастый светловолосый писарь Семка Вдовин, взятый дьяком Иваном в писарские работы по своим способностям бойко писать, умению читать и вести счет, а также по причине веселого нрава и полного сиротства — родитель его смерть принял в сибирском походе с воеводой Болховским, а матушка умерла от болезней.
— Семка! — позвал князь Григорий отрока, который с радостным розовощеким лицом вскочил с лавки, сияя круглыми голубыми глазами: сгодился князю для какого-то дела!
— Слушаю, батюшка князь Григорий Осипович! — единым духом выпалил писарь, обеими руками одергивая длинную розовую рубаху, подпоясанную простеньким холщовым поясом желтого цвета.
— Бери бумагу, перья, писать будем в Москву государю Федору Ивановичу. А потому пиши четко, понятно, а не как курица лапой по навозной куче!
— Ох, господи! Сам государь будет рассматривать буквицы, мной писанные! — полные щеки Семки полыхнули румянцем. — Ранее все батюшка дьяк Иван государю писал, а ныне мне честь! Надо же, — не мог никак успокоиться бедный писарь, — сам государь возьмет в свои державные руки листы, мною исписанные!
— Потому расстарайся, Семка, не ударь своим безбородым личиком в самарскую грязь! — пошутил князь Григорий, а про себя подумал с горечью: «Не будет царь читать нашу отписку, она ему без надобности. Прочтет ее худородный Бориска Годунов! Ладно, ежели на словах перескажет государю о делах казацких, а тот, как всегда, отмахнется усталой рукой да скажет: — Делай, Борис, как надобно, у меня голова болит от забот! Поеду в храм бога молить о здравии себе и всем вам!» — Увидел, что писарь Семка готов писать, заложил руки за спину и по привычке мыслить на ходу, начал измерять горницу туда и обратно, диктуя неспешно, чтобы отрок успевал записывать все аккуратно и без помарок.
— Пиши, Семка так: «Государю царю великому князю Федору Ивановичу всеа Русии холоп твой Гришка Засекин челом бьет. Писал ты, государь, ко мне, холопу своему, ноября в первый день. А преж того писали к тебе ко государю воевода Роман Пивов да Михайло Бурцов про казачье воровство, что громили ногайские улусы казацкие атаманы Богдашка Барбоша да Матюшка Мещеряк и иные атаманы и казаки, и такие великие беды починили и тебе, государя, с ногайскою ордою ссорили. И Роман, и Михайло поговоря со мною, посылали с твоею государевою грамотою к тем же атаманам и казакам литовского голову Семейку Кольцова да казака, который от них же пришел, чтобы они шли на твою государеву службу в Астрахань, — князь Григорий остановился, давая время Семке поменять белое гусиное перо и пошевелить затекшими пальцами, и когда тот сказал:
— Готов я, батюшка князь Григорий Осипович, — продолжил диктовать так же размеренно, постоянно следя за рукой писаря:
«И ко мне, холопу твоему, писано в твоей государеве грамоте сентября в одиннадцатый день с Федором Акинфовым, которые атаманы и казаки виноваты тебе, государю, были и ты, государь, за их службу пожалеешь, велишь вины их им отдати, а они б шли на твою государеву службу в Астрахань, а из Астрахани на Терку. И на Волге, государь, атаманов и казаков виноватых не было и яз, холоп твой и с той твоей государеве грамоте, поговоря с воеводами Романом и Михаилом, посылали на Яик к атаманам и казакам Семейку Кольцова и велели им идти на твою, государеву службу за Мурат-Гиреем царевичем в Астрахань». — Князь Григорий еще раз сделал паузу в диктовке, видя, что у Семки от напряжения держать в пальцах тонкое гусиное перо начала подрагивать рука. Он молча прошел по горнице, погрел руки о теплую заднюю стенку печи, которая топилась из прихожей, чтобы здесь, в горнице воеводы, не сорили дровами.
— Передохнул, отрок? — спросил князь Григорий у писаря, который с новым пером склонился русой головой над бумагой.
— Готов, батюшка князь Григорий Осипович, — отозвался Семка и влажными от гордости глазами преданно посмотрел в сосредоточенное лицо воеводы.
— Ну тогда пишем далее так: «И октября, государь, в 23 день пришли ко мне, к холопу твоему, на Самару с Яика Матюшка Мещеряк, да Ермак Петров, да Ортюха Болдырев, да Тимоха Приемыш, а с ними казаков сто пятьдесят человек, а на Яике остались атаманы Богдашка Барбоша, да Нечай Шацкой, да Янбулат Ченбулатов, да Якуня Павлов, да Никита Ус, да Первуша Зезя, да Иванко Дуда, а с ними казаков полтретьяста[41] человек. И яз, холоп твой, октября в 28 день с Самары Матюшку Мещеряка с товарищи до тое твое государева грамоте, которая ко мне прислана ноября в первый день, за шесть ден на твою государеву службу за Мурат-Гиреем царевичем отпустил, а Богдашко, государь, Барбоша с товарищи с Яика на твою государеву службу не пошли и твоим государевым грамотам не поверили». — Князь Григорий прекратил диктовать, улыбнулся скупо, видя, как писарь, отложив белое гусиное перо, разминает правую кисть, сжимая и разжимая пальцы, отпустил Семку к своему месту.
— Покудова хватит писать. Ежели казаки ушли, то и довольно этого, а коль приведут атамана, то добавим, что по воле государя Федора Ивановича государев ослушник Матюшка Мещеряк по новым его провинностям и воровству посажен в губную избу под караул до нового государева указа, как с ним впредь поступать. Иди, Семка, мне еще о многом помыслить надобно, наедине…
