Но проблемы, волновавшие их в 1947 году, сохраняют всю свою актуальность и остроту. И читая приведенные ниже письма с фронта идеологической борьбы, вы убедитесь в том, что спор об искусстве, который мы начали тогда в Вудстоке, продолжается.
Сентабрь 1952. Свидетель своего времени
Впервые мы встретились с Андре Фужероном в холодный, пасмурный зимний день 1948 года на похоронах парижского рабочего Улье.
Это были необычные похороны. Они скорее напоминали большую патриотическую демонстрацию. Драматическая гибель рабочего Андре Улье всколыхнула весь Париж, и утром 19 декабря к скромному дому в предместье Сен- Мандэ, где жил этот благородный человек, собрались тысячи людей. В толпе из уст в уста передавались детали трагического события.
Рано утром пятидесятичетырехлетний рабочий–цемент- щик Андре Улье, участник двух войн и бывший партизан, кавалер военного креста и военной медали, расклеивал листовки, воспроизводившие антивоенный плакат известного французского художника Фужерона. На этом плакате была изображена девочка под градом бомб; подпись гласила: «Чтобы воспрепятствовать этому, нужны единение и действие. Надо спасти мир во всем мире!»
Дело было в самом центре района, на улице Республики, в двух шагах от мэрии. К Улье подошел полицейский Ноаи и выстрелил в пего в упор с дистанции в три метра. Это было хладнокровно задуманное и выполненное преднамеренное убийство. Один из сослуживцев убийцы так прямо и сказал корреспонденту одной газеты: «Мы знаем, что Ноан умышленно убил Улье и что убийство не имеет никаких оправданий, но нам запрещено об этом говорить под страхом наказания».
Впрочем, и сам убийца не скрывал того, что он сделал. В печати был опубликован его детальный рассказ о том, как он увидел Улье у высокой доски для афиш, как слез с велосипеда, как поднял пистолет и выстрелил. И после всего этого представитель кабинета префекта полиции заявил: «Мы поддерживаем нашего агента, выполнившего свой долг». Убийца остался на службе в полиции.
И вот похороны скромного цементщика, отдавшего свою жизнь борьбе за мир, парижане превратили в могучую и грозную демонстрацию. К серому дому у площади Турель, двери которого были задрапированы широкими траурными полотнищами с серебряными инициалами покойного, с утра шли тысячи и тысячи людей, невзирая на то что полиция ночью арестовывала всех расклеивавших объявления о похоронах. Широкий тротуар на целый квартал был завален венками из живых цветов.
Дул резкий, холодный ветер. Люди были одеты легко, но никто не замечал стужи. Стопятидесятитысячная толпа, заполнившая к двум часам дня все прилегающие улицы и площади, стояла сурово и смирно, окаменев в гневе. Здесь были рабочие, ученые, писатели, домохозяйки, здесь были коммунисты, католики, беспартийные. У многих на груди висели боевые ордена. Подошла старая женщина, положила между двумя венками несколько цветов, медленно отошла. «Мой сын убит немцами, — сказала она, — а Андре…» Она запнулась, потом добавила: «Подлец Ноан не лучше боша». Подошли видный поэт, известный художник. Обнажив седую голову, стоял задумчиво у подъезда скромного дома, в котором жил це- ментщик Улье, знаменитый геолог Франции.
В два часа пять минут десятки знаменосцев склонили знамена. Нежно и печально запели фанфары. Из дома вынесли гроб с телом Андре Улье. За гробом шли руководители Французской коммунистической партии Торез, Дюкло, Кашен.
Траурная процессия растянулась на несколько километров. Люди шли и шли сплошной стеной, неотразимые в своем движении. Вот осталась позади площадь Турель. Вот улица Республики, по которой крался убийца вслед за своей жертвой. Вот плакат: «Здесь был убит Улье». Невысокий забор, доска для объявлений. Кафе. Все такое будничное, привычное. Но… тут был убит Улье!
Вспомнишь об этом, и сразу же мирная улица парижского предместья преображается в передний край фронта.
Вот здесь‑то, в этой огромной толпе, шедшей за гробом цементщика Улье, я и столкнулся впервые с Андре Фу- жероном. Художник, нарисовавший острый политический рисунок, воспроизведенный на листовке, за распространение которой был убит Улье, шел за гробом с непокрытой головой, суровый и сосредоточенный, наклонившись чуть–чуть вперед против ветра.
Обращаясь к шагавшему рядом писателю, Фужерон негромко сказал:
— Ты знаешь, я никогда не волновался так, как сегодня… Ты был прав — бывают случаи, когда и карандаш художника становится боевым оружием…
Чтобы в полной мере понять, как важно было для Фу- жерона прийти к этому выводу, являющемуся бесспорной истиной для советских художников, надо было вспомнить сложный и извилистый путь, пройденный этим талантливым мастером.
Андре Альфред Фужерон родился в Париже в семье рабочего. Ходил в начальную школу, удалось окончить лишь первую ступень. Учителя хвалили шустрого мальчугана; он был смышленый. Прилежно учился рисованию. Пойти бы учиться в школу изящных искусств! Куда там… Андре стал металлистом. Но карандаша и красок не бросал. Продолжал учиться в вечерней школе.
Подрос — призвали в армию. И даже там в свободные минутки Фужерон рисовал, хотя капрал глядел на эту вольность недобрым оком. В 1935 году Андре вернулся в Париж. Начинались бурные годы: в Германии набирал силы фашизм, во Франции шла борьба за создание На- родпого фронта, в Испании еще никому не ведомый генерал Франко готовил свой мятеж, в далекой России люди строили новые заводы, организовывали рекордные полеты, осваивали Арктику и укрепляли армию. Все яснее становилось, что дело идет к новой мировой войне.
Фужерон еще не разбирался в политике и, по правде сказать, не очень‑то интересовался ею; его увлекала лишь всепоглощающая страсть к искусству. В 1936 году, когда ему едва исполнилось двадцать три года, его первые картины появились па выставке в Парижском Доме культуры, годом позже работы Фужерона приняли в салон
Сверхнезависимых и на выставку группы «Жестокое искусство», а в 1938 году он участвовал в выставке группы «Новое поколение» и получил заказ на стенную роспись для студенческого санатория. Итак, прощай завод, здравствуй, искусство!..
Нет, жизнь рассудила иначе: в сентябре 1938 года Фу- жерона опять взяли в армию. Первая реакция — чувство досады и протеста: человека оторвали от любимого дела. Потом под влиянием бесед со смышлеными друзьями по казарме у Андре появляются более серьезные взгляды на жизнь, он начинает сознавать, что впереди — долгие и трудные годы испытаний: война разразится если не сегодня, так завтра. Боши не скрывают своих захватнических планов. Но кто даст им отпор?.. Андре видит, что многие офицеры вовсе не намерены воевать с Гитлером, они больше боятся французских рабочих, чем фашистских солдат. Того и гляди впустят в дом врага, чтобы устроить кровавую баню тем, кто боролся за создание Народного фронта.
Кто же защитит Францию? Народ. И прежде всего коммунисты, которые уже доказали, что они — наиболее организованная и самоотверженная часть нации. Но в сентябре 1939 года правительство запрещает коммунистическую партию. Фужерон говорит себе: «Черт возьми, это свинство! Раз так, я с сегодняшнего дня считаю себя коммунистом».
Война уже началась. Андре участвует в боях на бельгийской границе. Французская армия, как он и предчувствовал, терпит разгром. Фужерон попадает в плен. Бежит в ту зону Франции, которая осталась неоккупирован- ной. Он мог бы, как это сделали многие его ровесники, забиться в какую‑нибудь дыру и там переждать грозу. Но Андре теперь был коммунистом и понимал, что его место там, где труднее и опаснее, — в Париже, над которым поднят флаг со свастикой.
И тут начинается самый необычайный, поистине фантастический период жизни этого человека. В Париже Фужерона помнили как молодого, талантливого художника, чьи картины, столь часто выставлявшиеся перед войной, не остались без внимания критики. Пусть они были пока еще не очень самостоятельны — явственно проступало влияние Пикассо и других мастеров, которые уя-е были знамениты, — живопись Фужерона привлекала
яркостью, своеобычностью, резкостью своих линий. Многие его полотна были вовсе беспредметны, а это тогда восхищало критику.
Возвращение Фужерона в Париж приветствовалось в художественных кругах. Ему дают заказы, его приглашают участвовать в выставках. Но хозяева картинных галерей и редакторы газет и журналов, сотрудничающие с оккупантами, не имеют никакого представления о том, что занимает мысли этого художника, — он вернулся с фронта совсем другим человеком и сейчас целиком отдает себя движению Сопротивления гитлеровцам, в ряды которого он вступил уже в ноябре 1940 года.
Ателье художника превращается в подпольную типографию. Здесь Фужерон вместе со своими верными друзьями печатает газеты, призывающие к борьбе с фашистами, рисует их заголовки: «Свободный университет», «Свободные юристы», «Французская литература», «Французские врачи», «Французское искусство»… Это — газеты французской интеллигенции, которая вместе со всем народом объявляет врагу войну не на жизнь, а на смерть.
