композиторов один лишь Шуберт родился и умер в Вене, но «права венского гражданства» добивались и получили Глюк, Гайдн, Моцарт, Бетховен и многие другие музыканты.
На конгресс в Вену съехалась вся монархическая Европа. В одном императорском дворце Гофбурге разместились два императора, две императрицы, четыре короля, два наследных принца, два принца и две великие княгини. Их содержание обходилось венскому двору ежедневно в 50 тысяч флоринов, а всего за время конгресса императорская казна истратила огромную сумму в 40 миллионов флоринов (из всех иностранных послов одни лорд Кэстльри платил за занимаемые им апартаменты — полторы тысячи фунтов стерлингов в месяц). Наибольшее любопытство венцев вызывали Александр и вюртембергский король Фридрих, невероятно толстый человек с животом, свисающим складками до колен, из-за чего за трапезой ему отводили специальное место, с выпиленным в столе полукругом.
Сентябрь шел, а заседания конгресса все не начинались из-за того, что Александр заставил отложить открытие конгресса до 1 октября. Дело было в том, что между союзниками обнаружились глубокие разногласия. Хотя Англия, Австрия, Пруссия и Россия сходились на том, чтобы оставить исключительно за собой право установить основные принципы, на которых должен будет покоиться европейский мир, сами эти принципы понимались ими по-разному. Александр хотел предварительно неофициально повидаться со всеми сторонами, чтобы устроить все дела сообразно своим намерениям.
Наибольшие споры возникли по поводу немецких вассалов Наполеона и особенно короля саксонского, который, оставшись верным союзу с Францией, считался ввиду этого низложенным и содержался в качестве военнопленного в Берлине. Его низложение делало в то же время вакантным занимаемый им престол Варшавского герцогства.
Александр держал Варшавское герцогство в своих руках и был твердо намерен решить польский вопрос именно теперь, когда его положение главы антинаполеоновской коалиции придавало непререкаемое значение каждому его слову. Князь Адам Чарторийский, в свою очередь, прилагал все усилия, чтобы не упустить такой великолепный шанс возрождения Польши. Проводя целые часы в интимных беседах с царем, он доказывал, что в интересах России надо восстановить единую Польшу, связанную с Россией лишь династическими узами, и даровать ей конституцию. Свободная Польша, уверял князь Адам, станет «школой либерализма» для России, которая еще не готова к таким реформам; в то же время Александр станет главой огромного славянского государства и самым могущественным монархом Европы; границы России протянутся до Карпат, Балтийское море окажется целиком в ее владении. Однако эти планы порождали недовольство других союзников. Пруссия требовала возвращения принадлежавших ей ранее, до Тильзитского соглашения, польских провинций; Англия и Австрия довольно равнодушно относились к участи саксонского короля, но стремились не допустить преобладания ни России, ни Пруссии в Восточной Европе. Наконец, против восстановления Польши восставало русское дворянство, опасавшееся, что польская вольность станет опасным примером для России.
Александр придумал комбинацию, которая, как ему казалось, была способна примирить все противоречия. Поскольку саксонский король, по его мнению, потерял право на все свои владения, то следовало предоставить немецкую часть его владений (Саксонию) — Пруссии, а польскую часть (Варшавское герцогство) — отдать России. Таким образом Пруссия из государства на две трети славянского, каким она стала после разделов Польши, превратится в державу, которая из всех немецких государств будет насчитывать наибольшее количество немцев. На этой основе между царем и прусским королем было достигнуто соглашение. «Я буду благодарен Богу, если мне удастся освободиться от моих польских подданных!» — заверил Александра Фридрих-Вильгельм.
Государствам-победителям противостояла разбитая Франция и ее бывшие немецкие союзники, за счет которых Англия, Австрия, Пруссия и Россия намеревались устроить свои дела. Вначале Талейран мог противопоставить союзным монархам только словечко «легитимность», с которым он приехал на конгресс. В его устах оно означало то, что послевоенное устройство Европы должен производиться законным путем, а не по праву победителя. Немецкие князьки сгруппировались вокруг Талейрана, который взял на себя роль защитника всех «униженных и оскорбленных». Его план состоял в том, чтобы вырвать из рук союзников исключительное право распоряжаться делами Европы и, рассорив их, добиться распада коалиции и возвращения Франции значения великой державы. Уже 18 сентября ему удалось вырвать у союзников согласие на включение в число участников конгресса других стран, подписавших Парижский мирный договор — Франции, Швеции, Испании и Португалии. Он также сразу выступил против слова «союзники», которое встречалось в каждом параграфе протоколов. Союзные монархи смущенно возражали, что это делается для краткости.
— Краткость хорошая вещь, но не следует злоупотреблять ей за счет точности, — съязвил Талейран и тут же выдвинул требование, чтобы обсуждение всех вопросов проводилось с участием остальных государств — победителей и побежденных. Против этого нечего было возразить. «Легитимность» одерживала победу за победой.
Александр сразу понял, какую угрозу его планам несет «легитимность» и 19 сентября пригласил Талейрана на аудиенцию. В письме Людовику XVIII французский дипломат подробно описал это свидание. Когда Талейран вошел в кабинет царя, Александр принял серьезный, почти сердитый вид. «Я видел ясно, что он намерен разыграть роль», — замечает Талейран. Задав Талейрану несколько вопросов о положении Франции, царь сказал:
— Теперь перейдем к нашим делам, их нужно решить здесь.
Талейран ответил, что все дела будут быстро решены, если Александр проявит в них такое же благородство и великодушие, какое он явил в побежденном Париже.
— Однако необходимо, чтобы каждый нашел свою выгоду, — заметил царь.
— И каждый — свое право, — не уступал Талейран.
— Я сохраню за собой все то, чем владею, — настаивал Александр.
— Ваше величество изволите сохранить только то, что законно принадлежит вам.
— Выгоды Европы и есть право, — уже гневно возвысил голос Александр.
При этих словах Талейран, как будто в бессильном отчаянии, уперся головой в стену и, ударяя по ней кулаком, несколько раз воскликнул: «Европа! Несчастная Европа!» Затем он обернулся к царю:
— Неужели предопределено, что вы ее погубите?
— Лучше война, чем отказаться от того, что занято мной.
Талейран опустил руки и замолчал, всем своим видом показывая, что вина за эту войну будет не на его стороне. Он выдерживал на своем веку и не такие сцены, и потому не особенно смутился тем, что не на шутку разгневал Александра.
Царь тоже на минуту умолк, а потом, размахивая руками, решительно повторил:
— Да, лучше война.
Тут же, словно спохватившись, он торопливо добавил, что его ждут в театре и вышел.
«Он удалился, — пишет Талейран, — затем, открыв двери, вернулся ко мне и, сжав обеими руками, изменившимся голосом сказал: «Прощайте, мы еще увидимся».
Хотя Александр говорил как бы от лица всех союзников, Талейран прекрасно понимал, что польский и саксонский вопросы, о которых на аудиенции не было сказано ни слова, но которые молчаливо подразумевались обоими собеседниками, способны вызвать глубокий раскол в стане
