чем все узурпации Наполеона. Волнение достигло апогея, когда из Варшавы было получено воззвание великого князя Константина к полякам, призывавшее их сплотиться под старым знаменем Польши для защиты своих прав, находящихся под угрозой. Англичане и австрийцы уже начали подсчитывать свои силы. Они могли выставить 350 тысяч человек, Россия — столько же, но 130 тысяч французов, о которых все время говорил Талейран, как будто решали вопрос в пользу войны. Александр же пугал противников Наполеоном: «Если меня принудят к войне, я спущу на них с цепи чудовище». Князь Адам удивлялся: «Император продолжает держаться своего намерения; его твердость и непоколебимость относительно Польши служат для меня предметом удивления и уважения. Все кабинеты против него; никто не говорит нам доброго слова, не помогает нам искренне. Здешние русские тоже страшно негодуют и не извиняют императора; этот хор из своих и чужих голосов старается перекричать один другого… Но, несмотря на все бури, я все-таки надеюсь, что дело кончится хорошо для Польши».
Талейран вел дело к разрыву. В декабре он предложил лорду Кэстльри подписать совместно с Австрией «маленькую конвенцию» для защиты прав саксонского короля.
— То есть вы предлагаете союз? — осведомился Кэстльри.
Талейран не возражал против смены терминологии.
22 декабря Франция, Англия и Австрия подписали тайную конвенцию, направленную против России. Союзники обязались выставить по 150 тысяч человек и действовать «с величайшим бескорыстием». Бавария, Голландия, Ганновер и Сардиния были приглашены примкнуть к этому договору.
Этот трактат явился величайшим торжеством Талейрана. Никогда еще искусство дипломатии не проявлялось с большим блеском. Представитель побежденной, обескровленной страны, один, без всякой опоры на вооруженную силу, расстроил враждебную коалицию и натравил бывших союзников друг на друга. В те дни он писал Людовику: «Коалиция больше не существует… Франция уже не занимает в Европе изолированного положения… Ваше величество действует согласно с двумя первостепенными державами, с тремя второстепенными государствами, а скоро будет действовать и со всеми странами, не руководствующимися революционными принципами и правилами. Ваше величество будет поистине главой и душой этого союза, образованного для защиты принципов, впервые вами провозглашенных».
Александр оказался на грани политического краха. Его упорное отстаивание интересов Польши и Пруссии поставило Россию перед угрозой полной изоляции и новой войны со всей Европой. К счастью, о войне больше говорили, чем действительно готовились к ней. Уже 27 января Талейран с грустью доносил королю: «Война, которую никто не желает предпринять и которую почти никто не в состоянии предпринять, по всей вероятности, не начнется». Тем не менее дипломатическое наступление единым фронтом заставило Александра пойти на уступки: теперь он соглашался оставить за саксонским королем часть его владений и удовольствоваться возрожденной Польшей в рамках все того же Варшавского герцогства. С тех пор как спор пошел только о цифрах и границах, его пыл охладел, и он думал только о том, чтобы поскорее покончить с переговорами.
В январе 1815 года общее веселье конгресса как-то поутихло. Скорбные и скорбно-торжественные события светской жизни затмили события политические.
В первых числах января сгорел дворец графа Разумовского, русского посланника в Вене. Здание было приобретено Разумовским на собственные деньги, но посол распространил на него право экстерриториальности и наотрез отказал венскому магистрату в уплате налогов. Между Веной и Петербургом по этому поводу годами длилась переписка, которая так надоела Александру, что он издал указ, который запрещал впредь русским дипломатам покупать недвижимость заграницей.
По отзывам современников, во дворце Разумовского была собрана лучшая в Европе частная коллекция произведений искусства и книг. Особенно славилась зала Кановы; вечером она освещалась белыми алебастровыми лампами, которые как бы оживляли мрамор статуй. Разумовский приглашал сюда только врагов Наполеона.
Дворец Разумовского был избран Александром для дипломатических приемов и балов. Пожар вспыхнул ночью, когда по случайности, здание пустовало — царь веселился в другом месте.
Валил густой снег, но было довольно тепло. Пожарные выбрасывали в грязь лучшие произведения живописи и скульптуры, которые разбивались вдребезги и быстро пропитывались влагой. Первым из монархов на пожар прибыл император Франц, за ним явились остальные. При общем крике ужаса сбежавшейся толпы рухнул потолок в зале Кановы. Разумовский, поигрывая бриллиантовой табакеркой, с наигранным равнодушием отклонял соболезнования по поводу столь незначительного происшествия, — ведь «Флора» Кановы все-таки спасена!
В день казни Людовика XVI Талейран устроил пышный молебен в Венском соборе с участием всех коронованных особ. Все государи почему-то явились в парадной форме, один Франц — в трауре. По краям символического катафалка возвышались четыре статуи: фигура Франции, погруженной в глубокое горе; плачущая Европа; Религия с завещанием Людовика XVI и Надежда с очами, возведенными к небесам.
Затем скончался принц де Линь, любимец и добрый знакомый всех государей Европы еще со времен Екатерины II и Фридриха Великого. Верный никогда не покидавшему его остроумию, он, даже заболев, объявил, что представит гостям конгресса для разнообразия новое зрелище — похороны австрийского фельдмаршала. Вскоре после того он действительно умер. Вся Вена шла за его гробом.
В общем зима прошла невесело. К весне разногласия в политических вопросах были кое-как улажены; во дворцах и салонах вновь наметилось оживление. 7 марта в Гофбурге давали «Севильского цирюльника» и французский водевиль «Прерванный танец». Во время представления Меттерниху подали пакет со срочным донесением из Италии. Князь, не распечатывая, сунул его в карман. Наутро он вспомнил о депеше и вскрыл конверт. В первую минуту он не мог поверить своим глазам. Австрийский поверенный в Ливорно сообщал, что Наполеон бежал с Эльбы.
***
На Эльбе Наполеон постоянно повторял: «Отныне я хочу жить, как мировой судья… Император умер; я — ничто… Я не думаю ни о чем за пределами моего маленького острова. Я более не существую для мира. Меня теперь интересуют только моя семья, мой домик, мои коровы и мулы». В кабинете императора над его головой красовалась золоченая надпись на латыни: «Napoleo ubicumque felix («Наполеон всюду счастлив»). Действительно, всюду на острове были видны следы кипучей деятельности «нового Санчо-Пансы»: украшался дворец, ремонтировались форты, строились шоссе и мосты, осушались болота, насаждались виноградники. Смотры, парады, учения сменяли друг друга; в гавани появился «флот»: 16-пушечный бриг «Непостоянный» и несколько фелюг, казавшихся совсем крохотными рядом с красавцем-фрегатом сэра Нила Кэмпбелла.
В то же время по всей Франции рыскали его шпионы и агенты, собирая для него сведения о положении дел в стране. Они доносили, что французы недовольны Бурбонами, которые «ничего не забыли и ничему не научились»: офицеры бывшей Великой армии ропщут, сидя на половинном жалованье; крестьяне обеспокоены тем, что их земля вновь перейдет к помещикам; все важнейшие и доходнейшие места и синекуры заняты дворянами-эмигрантами… К этому добавлялись
