Хокстон у себя на родине набил руку во владении прямым клинком. Он предпочитал колоть, а не рубить и пользовался острием с дьявольской ловкостью. Гордон учился искусству боя кривой саблей в тяжелой школе афганских горных войн; он бился без всяких правил. Его смертоносный клинок то метался, как язык змеи, то рубил с сокрушительной силой.
Все это не походило на церемонную дуэль с элегантными правилами и формальностями. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, жестокая и отчаянная. За десять минут оба применили столь изощренные фехтовальные приемы, что отправили бы на тот свет любого средневекового воина. Они не останавливались ни на секунду, только раздавался звон и скрежет клинка о клинок… Напав на Гордона, Хокстон не учел что солнце будет бить ему в глаза; Гордон почти оттеснил Хокстона к краю пропасти, и англичанин, отпрыгнув в сторону, с трудом удержался от падения с горы.
Все кончилось внезапно. Хокстон, с залитым потом лицом, почувствовал, как начала проявляться страшная сила Аль-Борака. Даже стальное запястье англичанина одеревенело под ударами, которые обрушивал на него Гордон. Считая, что превосходит противника в искусстве фехтования, Хокстон начал подготовку к сложному финту и притворился, что заносит меч над головой Гордона. Аль-Борак понял, что это хитрость, и, сделав вид, что обманут, поднял саблю, как будто парируя удар противника. Острие сабли Хокстона коснулось его шеи. Англичанин сделал выпад, но тут же понял, что попался, а остановиться уже не смог. Лезвие его сабли скользнуло у плеча Гордона, когда тот стремительно уклонился, и клинок американца сверкнул на солнце белой стальной молнией. Смуглое лицо Хокстона превратилось в кашу из крови и мозгов; его сабля громко звякнула о камень; он пошатнулся и упал; голова его была рассечена до нижней челюсти.
Гордон утер пот с лица и посмотрел на распростертое тело, слишком опьяненный ненавистью и битвой, чтобы окончательно осознать, что враг мертв. Он вздрогнул и обернулся, когда сзади раздался слабый голос:
— Все тот же быстрый клинок, как всегда, Аль-Борак!
Аль-Вазир сидел, прислонившись к стене. Его глаза, больше не затуманенные и не налитые кровью, спокойно встретили взгляд Гордона. Несмотря на спутанные волосы и косматую бороду, он выглядел совершенно нормальным. В любом случае это был тот человек, которого Гордон давно знал.
— Иван! Живой! Но пуля Хокстона…
— А, вот что это было! — Аль-Вазир поднес руку к голове, залитой кровью. — Но тем не менее я очень даже живой и в здравом уме — в первый раз за Бог знает какое время. А что случилось?
— В тебя попала пуля, которая предназначалась мне, — объяснил Гордон. — Дай я осмотрю твою рану.
После короткого осмотра он объявил:
— Только царапина. Пуля скользнула по коже и оглушила тебя. Сейчас я промою и перевяжу.
Делая перевязку, он коротко сообщил:
— Хокстон взял твой след — из-за твоих рубинов. Я пытался его остановить, но тут нас поймал в ловушку Шалаан ибн Мансур. Ты был не в своем уме, и я связал тебя. У нас была схватка с арабами. Мы их прогнали.
— Какой сейчас день? — спросил Аль-Вазир. Услышав ответ Гордона, он воскликнул:
— Великие небеса! Прошло больше месяца с тех пор, как меня ударило по голове!
— Что? — изумился Гордон. — Я думал, одиночество…
Аль-Вазир засмеялся:
— Нет, не одиночество, Аль-Борак. Я тут занялся кое-какой работой… Обнаружил ход в одну из нижних пещер, ведущий вниз, в туннель. Входы в оба лаза были завалены камнями. Я стал их оттаскивать просто так, из любопытства. Потом я нашел еще один ход, ведущий из верхней пещеры на вершину горы и похожий на дымовую трубу. Когда я отодвигал каменную плиту, которая его закрывала, и убирал завал камней, это и произошло: одна из глыб свалилась и расшибла мне голову. С тех пор разум мой помутился. Иногда я ненадолго приходил в себя… но и тогда мои мысли оставались не очень ясными. Сейчас я вспоминаю их, как обрывки снов. Помню, что я жил в Орлином Гнезде, открывал консервы и пожирал еду… и старался вспомнить, кто я и почему здесь. Потом все опять исчезало.
В другом смутном воспоминании я был привязан к камню и видел, как ты и Хокстон лежали на карнизе и стреляли. Конечно, я не понимал, что это был ты. Я помню, как ты сказал, что, если кто-то будет убит, другие уйдут. Стрельба и крики разозлили меня. Я хотел, чтобы все ушли и оставили меня в покое.
Не помню, как долго я опять ничего не соображал, но, придя в себя, я вспомнил про ход, который вел на вершину горы… Потом я полз и карабкался и вскоре увидел, как звезды сверкают надо мной, и почувствовал, что ветер дует мне в лицо… Небеса! Мне нужно было доползти до вершины, а затем спуститься вниз по уступам на другой стороне горы!
Потом я смутно помню, что бежал и полз сквозь темноту… испуганный стрельбой и шумом, и какой-то человек стоял один на пригорке и кричал… — Аль-Вазир содрогнулся и покачал головой. — Когда я пытаюсь вспомнить, что произошло потом, — это какая-то круговерть огня и крови, как ночной кошмар. Мне казалось, что человек на холме виноват во всем этом шуме, который сводит меня с ума, и что если он перестанет кричать, они все уйдут и оставят меня в покое. Но с этого момента все погрузилось в красный туман…
Гордон хранил молчание. Он понимал: виной всему было его собственное замечание, нечаянно услышанное Аль-Вазиром, о том, что, если Шалаан ибн Мансур будет убит, арабы убегут. Подслушанные слова запечатлелись в затуманенном мозгу сумасшедшего… и в конце концов преобразовались в действие. Аль-Вазир не помнил, что он убил шейха, и не было необходимости расстраивать его правдой.
— Помню, что потом я бежал, — прошептал Аль-Вазир, сжимая голову. — Я ужасно испугался и хотел вернуться в пещеры. Помню, что полз опять — все время вверх. Я должен был забраться на гору, а потом спуститься в пещеру… но я не мог этого сделать, потому что ход оказался завален. Потом я услышал голоса. Они звучали как-то знакомо. Я пошел на эти звуки… затем что-то ударило меня по голове. А когда я пришел в себя, то понял, что обрел все свои способности… И увидел как ты и Хокстон бьетесь на саблях.
— Похоже, ты действительно пришел в себя, — сказал Гордон. — Этот удар заставил твой мозг снова работать нормально. Такое случалось и прежде. Иван, у меня есть верблюд, спрятанный поблизости. Арабы, когда бежали, бросили тюки с кормом в своем лагере. Я покормлю и напою его, а затем… Ну, в общем, я собирался отвезти тебя на побережье, но после того, как ты восстановил свой разум, может быть, ты…
— Я вернусь вместе с тобой, — сказал Аль-Вазир. — Мои медитации не дали мне просветления, но я убедился… еще до того, как получил удар по голове… что наиболее достойной жизнью может быть служение людям или отдельной личности… Мечтаниями в этой пустыне я не помогу человечеству. — Он взглянул на тело, распростертое перед ними. — Прежде всего нам надо вырыть могилу. Бедняга, его угораздило стать последней жертвой Крови Богов.
