Это стекло шириной около трех метров, тщательно вделанное и впаянное в свою оправу, прекрасно выдерживало напор волн, не пропуская ни одной капли влаги, несмотря на страшное давление воды лагуны, заполнявшей середину атолла.
В тот момент, когда Флаксхан произнес слова: «Пусть это место станет могилой морских бандитов!», он медленно поднял вверх свой карабин, нацелился на стекло, которое казалось как бы мертвым глазом, смотревшим на трупы и тела, валявшиеся в зале, и выстрелил. Пуля царапнула стекло. Удивленный Андре стоял как прикованный к месту.
— Да беги же! Спасайся!.. Ведь сейчас вода ворвется сюда… Беги… ради моей дочери… ради твоей дочери теперь!..
— Прощай! — воскликнул Андре в последний раз, совершенно растерянный и растроганный. — Прощай и умри с миром!
От второго выстрела в стекле образовалось отверстие толщиной в палец, — и тотчас же оттуда хлынула неудержимая струя воды, прямая, как стальной прут. Эта струя под громадным давлением в несколько тысяч атмосфер с шумом низринулась в пещеру.
— Прекрасно, — проговорил бандит, — но этого еще недостаточно! — И он стал делать один за другим выстрелы, чтобы раздробить стекло. Его карабин мог давать двенадцать выстрелов.
Но уже пяти или шести пуль было достаточно, чтобы разнести вдребезги толстое стекло иллюминатора. Тогда море неудержимым потоком ворвалось в большое круглое отверстие, наполнив бушующим ревом пещеру, где и без того внизу уже плескалась вода.
Было уже поздно: пещеру затопило.
Флаксхан, опершись на свой карабин, спокойно ожидал смерти. Остальные бандиты, выгнанные из своих казематов этим неожиданным наводнением, хотели было бежать в верхнюю галерею, но было уже поздно: всю пещеру в одну минуту затопило. Успевшие бежать матросы с крейсера услышали еще взрыв проклятий, и затем все стихло. Безымянный атолл действительно стал могилой морских бандитов.
ЭПИЛОГ
Матросы с «Молнии» успели спастись от наводнения, быстро распространившегося по всем ходам и галереям атолла. Но, к сожалению, и без того уже очень многие из них заплатили жизнью за эту победу. Капитан де Вальпре, убежденный, что ни один из бандитов не успел бежать, что все погибли в затопленных галереях, уверенный, что их таинственное судно, затопленное на дне лагуны, стало безвредным, решил как можно скорее вернуться в Европу. Необходимо было снять голову у этой страшной корпорации и действовать без промедления.
К несчастью, серьезные повреждения крейсера мешали ему отважиться на столь дальний путь. Особенно было бы неразумно со столь ненадежным судном пройти опасный Торресов пролив, а потому ему пришлось зайти в Сидней, где французский корабль, пробыв некоторое время в доках, произвел необходимую починку. Наконец для доблестного экипажа и всех героев этого правдивого рассказа пробил час возвращения на родину.
Спустя сорок два дня после выхода из Сиднея «Молния» стала на якоре в гавани Тулона, доставив обратно во Францию славного Фрике и его неразлучного друга, маленького Мажесте, месье Андре, доктора Ламперрьера и матроса Бернара, а также и жандарма Барбантона. Весь экипаж крейсера получил строжайшее предписание оставаться на рейде, тогда как командир де Вальпре в компании всех вышеперечисленных лиц сел в курьерский поезд, отправляющийся в Париж.
Первый его визит был к генерал-прокурору. С ним он имел очень продолжительный и серьезный разговор; затем он направился к морскому министру, которому представил подробный отчет относительно возложенной на него миссии.
Тем временем генерал-прокурор потребовал к себе графа де Жаверси, богатого финансиста, в виновности и преступности которого отныне не было ни малейшего сомнения.
Человек двадцать полицейских агентов поодиночке отправились в отель парка Монсо, все входы и выходы которого уже охранялись полицейскими агентами. Последние дождались, когда граф вернулся домой, и тогда полицейский комиссар потребовал именем закона, чтобы его впустили.
Роскошное жилище миллионера было обыскано с чердака до подвалов, к немалому удивлению всей прислуги и служащих дома. Выстукивали стены, приподнимали паркет; все хранилища, шкафы, шифоньеры, ящики столов и бюро, — все было тщательно обыскано; документы и бумаги конфискованы. Но самого графа, к сожалению, нигде не нашли.
Знаменитый тайник на втором этаже также оказался пуст: все книги и отчетности морских бандитов исчезли.
Всех слуг в доме продержали под надзором в течение двух суток, но никаких интересных сведений ни от кого не добились. Очевидно, им было неизвестно, каким неблаговидным делом промышлял их господин, ставший разбойником. Полицейский комиссар, отчаявшись в возможности разыскать и задержать этого негодяя, готов уже был отказаться от дальнейших усилий, когда один из его подчиненных — агент, обладавший нюхом настоящей ищейки, — обнаружил, что одно из зеркал в спальне бежавшего бандита поворачивалось на своей оси благодаря искусному механизму, пружина которого была скрыта в резьбе рамы.
Оказалось, это зеркало скрывало за собой узкую темную лесенку, сообщавшуюся с сетью водосточных труб канализации Парижа.
Негодяй, очевидно, бежал этим путем. Но случилось так, что в тот день, когда полицейский комиссар явился в дом в парке Монсо, над Парижем разразился один из тех страшных грозовых ливней, которые в несколько минут заливают улицы и площади и превращают крошечные ручейки в бурливые потоки.
Все мелкие канализационные трубы моментально заполнились водой и даже большие, главные артерии залило чуть ли не до верха, так что некоторые рабочие, следившие за исправностью этих труб, не успели вовремя бежать в главные галереи, были застигнуты водой и захлебнулись.
Их тела были разысканы некоторое время спустя, причем на одном из них под обычной одеждой рабочего было надето тонкое и дорогое белье, а руки оказались белыми и выхоленными. Но так как канализация кишит крысами, то лицо этого подозрительного рабочего было до неузнаваемости изъедено грызунами. Был ли это изуродованный труп бывшего главы преступной конфедерации или нет, конечно, нельзя сказать с уверенностью. Но, во всяком случае, такое предположение можно сделать не без некоторого основания.
Наконец Фрике очутился снова в Париже, в своем милом Париже, где он свиделся с Буало, этим добрым другом, которого он не надеялся больше увидеть. Надо было видеть Фрике, шагающего по улицам Парижа более счастливым, гордым и довольным, чем все монархи мира, посвящающим совершенно растерявшегося Мажесте во все тонкости парижской жизни.
