Купюры серьезные…
Особенно, если вспомнить, что, по мнению тогдашней критики, у Есенина и Пугачев — не исторический Пугачев, а антитеза. «Пугачев — противоречие тому железному гостю, который «пятой громоздкой чащи ломит». Это Пугачев — Антонов-Тамбовский, это лебединая песня есенинской хаотической Руси, на короткое время восставшей из гроба после уже пропетого ей Сорокоуста»…
Как бы то ни было, но купированная из «Москвы кабацкой» пурга сурового Октября, которой обманул русских людей, засвистела, завыла, зашумела в «Поэме о 36»…
Колкий, пронзающийПух.Тяжко идти средьПург.Но под кандальныйДзень,Если ты любишьДень,Разве милейШлиссельбург?
9
Принято считать, что к созданию «Поэмы о 36» Сергея Есенина и подтолкнуло общение с директором Ленинградского отделения Госиздата Ильей Ионовичем Ионовым (Бернштейном), который, как мы и говорили, несколько лет просидел в Шлиссельбургском каторжном централе.
Сам Илья Ионович был поэтом, автором сборника стихов «Алое поле», в котором, как сказано в «Литературной энциклопедии» 1930 года, отражены две эпохи: «с одной стороны — песни революционного подполья, с другой — мотивы эпохи «военного коммунизма»… Для поэзии Ионова характерны: космический символизм, гиперболизм как мера образных восприятий и поэтического воплощения действительности».
И. И. Ионов
Стихи шурина Григория Евсеевича Зиновьева настолько тесно связаны с взращиваемыми в предреволюционном Шлиссельбурге «цветами зла», что на них следует остановиться, тем более что перефразы отдельных образов из «Алого поля» органично входят и в есенинскую «Поэму о 36».
Открывается сборник Ионова одноименным стихотворением, представляющим собою некое подобие немецкой баллады в переводе Василия Жуковского:
— Расскажи, отчего на колосьях дрожатКапли алые вместо росы,И какие-то тени пугливо спешат,Наклоняются вдоль полосы.
Отчего полегают хлеба до землиИ, нагнувшись, печально стоят;И до солнца кровавые слезы своиВсе роняют, как будто скорбят.
Со вставками революционной риторики:
— О, мой друг, на полях стяг позорной враждыРазвернул ослепленный народ,Год за годом на мирных полях без нуждыУбивает, насилует, жжет.
Вставки эти, тем не менее, позволяют углубить «готическое» содержание баллады:
И всегда, лишь нальются хлеба по утрамНа заре колос кровью горит,И встают мертвецы из могил по полямК полосе своей каждый спешит.
Раздается звон кос и ложится под рядРожь под верной костлявой рукой,Но лишь солнца лучи облака осветят,Косари торопливой толпой.
Исчезают, как дым, и как прежде, поляКолосятся, встречая восход…Тихо дышит, устало сырая земляИ росу серебристую пьет.И молчит отчего, где темнеет курган,Поднимаясь, алеет туман [190].
Еще отчетливее тенденция к нагнетанию сверхъестественного, мрачного и загадочного проявляется в стихотворении «Ночной призрак»:
Над пропитанной кровью землею,Словно дым благовонный кадилПоднимаются синей волноюИспаренья бескрестных могил,И далеко из дымки туманной,Приближаясь в ночной тишине,Выезжает в тунике багрянойВсадник бледный на черном коне…На песчаный бугор он взобрался,Приподнялся немного в седле,Поднял руку и вдруг рассмеялся,Громко крикнув в полуночной мгле.— «Доброй ночи, безумные дети!Утолили вы страсти своиИль, коварно раскинувши сети,Снова жаждете братской крови?» [191]
И, конечно, можно усмотреть тут перекличку, если не с самим Бодлером, то, по крайней мере, с теми цветами зла, которые взращивал в каторжном централе шлиссельбургский переводчик Бодлера…
Кстати, солдат из стихотворения «Прерванное письмо», подобно Владимиру Осиповичу Лихтенштадту, сообщавшему матери насчет левкоев, которые не уродились в Шлиссельбурге, тоже развивает в своем послании эту тему:
В этом письме посылаю левкои —Чудом они уцелели в саду, —Желтые — маме, а белые — Зое,Пусть не забудет, что писем я жду [192]…
Но и вообще тема «цветов зла» является основой сборника. Не случайно сразу за «Ночным призраком» (с. 6–7) в «Алом поле» идут стихи, написанные в Шлиссельбурге: «Узник» (с. 8), «Отпустите меня…» (с. 9), «На смерть товарища» (с. 10).
К теме «цветов зла» Ионов возвращается и в заключительных стихах сборника. Тут вам и «космический символизм», и «гиперболизм», только вот выдержать напряжение заданных образов не удается, и стихотворное повествование соскальзывает в псевдонародную плаксивость, а цветы зла распускаются революционными знаменами:
Знамя красное, знамя свободное,Символ равенства, братства, любви.Вейся выше за дело народноеВ алых каплях рабочей крови! [193]
Но, тем не менее, позыв был…
Оклик из заросшего цветами зла Шлиссельбурга прозвучал, и его-то и сумел рас слышать Сергей Есенин, лучше других рассказавший о трагедии перерождения вчерашних народных героев в палачей и предателей своего народа…
Серая, хмураяВысь,Тучи с землеюСлились.Ты помнишь, конечно,ТотМетельный семнадцатыйГод,Когда ониРазошлись ?
Каждый пошел в свойДомС ивами над прудом.Видел лунуИ клен,Только не встретилОнСердцу любимыхВ нем.
Их было тридцатьШесть.В каждом кипелаМесть.И каждый в октябрьскийЗвонПошел на влюбленныхВ трон,Чтоб навсегда ихСместь.
Быстро бегутДни.Встретились вновьОни.У каждого новыйДом.В лежку живут лишьВ нем,Очей загасивОгни.
Тихий вечернийЧас.Колокол бьетСемь раз.Месяц широкИ ал.Тот, кто теперьЗадремал,Уж не подниметГлаз.
Теплая синяяВесь,Всякие песниЕсть…Над каждым свояЗвезда…Мы же поемВсегда:Их было тридцатьШесть.
О чем эти стихи?
О шурине Григория Евсеевича Зиновьева, пытающемся вернуться в готических балладах к забытым переживаниям шлиссельбургского узника? Или о самом Сергее Есенине, стремящемся объяснить в своих стихах и уроднить новую жизнь? Или просто о миллионах жителей России, вставших в двадцатые годы на жизненной дороге, как будто на краю пропасти?
Глава шестая
Ангел церкви
И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Святый, Истинный, имеющий ключ Давидов, Который отворяет — и никто не затворит, затворяет — и никто не отворит: знаю твои дела; вот, Я отворил пред тобою дверь, и никто не может затворить ее; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Мое, и не отрекся имени Моего. Вот, Я сделаю, что из сатанинского сборища, из тех, которые говорят о себе, что они Иудеи, но не суть таковы, а лгут, вот, Я сделаю то, что они придут и поклоняться пред ногами твоими, и познают, что я возлюбил тебя. И как ты сохранил слово терпения Моего, то и Я сохраню тебя от годины искушения, которая придет на всю вселенную, чтобы испытать живущих на земле. Се, гряду скоро; держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего. Побеждающего сделаю столпом в храме Бога Моего, и он уже не выйдет вон; и напишу на нем имя Бога Моего и имя града Бога Моего, нового Иерусалима, низходящего с неба от Бога Моего, и имя Мое новое. Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам.
