Литвинов еще не успел отдохнуть после перелета, глаза у него воспалены, сердце покалывает. Но он, как всегда, собран, сосредоточен и думает только о том, чтобы как можно яснее довести до сознания американцев, что война подошла также к их берегам и вести ее придется сообща. Эту мысль он делает центральной, говорит о «страшной опасности, которую для всех наций представляет осуществление нацистской Германией заранее разработанной Гитлером преступной программы уничтожения политической и экономической независимости всех стран и порабощения всех народов».
Да, именно всех народов. Пусть никто не думает, что удастся остаться в стороне. Литвинов подчеркивает, что самые тяжкие удары и самые тяжкие жертвы в этой войне выпали на долю Советского Союза, дает оценку силам, напавшим на Америку, говорит, что они порождены той же идеологией фашизма.
Литвинов закончил свою речь. Рузвельт улыбается. Да, он доволен. Теперь очередь президента. Он сразу скажет, что думает о советском дипломате. С этого и начнет свою речь: «Мне представляется исключительно удачным, что в эти трагические дни, когда сохранение взаимопонимания и доверия между нашими двумя странами имеет столь жизненное значение не только для них самих, но также и для будущего всего человечества, Советское правительство сочло уместным послать в качестве своего представителя в Соединенные Штаты государственного деятеля, который уже занимал такой выдающийся пост в своей стране».
Рузвельт подчеркивает, что Литвинов приступает к исполнению своих обязанностей в день, который будет иметь великое историческое значение, заявляет, что Америка будет воевать с Германией.
После официальной церемонии вручения верительных грамот Рузвельт долго беседовал с советским дипломатом. Президента прежде всего интересовало, ожидает ли Советский Союз объявления войны Японией. Литвинов ответил, что Японии вряд ли выгодно ввязываться в войну с СССР. На вопрос президента, много ли дивизий снято с Восточного фронта, советский дипломат ответа не дал. Зато сам поинтересовался, отразится ли новое развитие событий на обещанном Советскому Союзу снабжении. Рузвельт ответил отрицательно.
Корреспондентам сказали, что сообщения о беседе не будет.
Когда Литвинов собрался уходить, Рузвельт сказал:
– Макс, приходите с женой вечером играть в бридж. Госпожа Рузвельт и я будем рады видеть вас у себя.
Через девять дней после вручения верительных грамот Литвинов напишет сыну и дочери в Москву: «Работы у меня много. Приходится делать много визитов и принимать множество народу. Гулять и отдыхать не приходится. К вечеру страшно устаю и не успеваю выспаться. У посла в Вашингтоне в два раза больше работы, чем в любой другой столице, да и момент теперь такой ответственный. Иногда думается, что я взял на себя задачу не по силам или не по возрасту… Пробовал было раз сходить в концерт по приглашению Эгона Петри, но после первого номера меня вызвали к президенту. Я у него уже был четыре раза».
Но ни возраст, ни здоровье, подорванное десятилетиями постоянного напряжения, ни временный отрыв от дипломатической и партийной деятельности, которой он отдал всю жизнь, ничто не помешало и не могло помешать Литвинову не просто выполнять обязанности посла в Вашингтоне, а снова стать государственным деятелем, оказывавшим серьезное влияние на мобилизацию сил для борьбы против фашизма именно в той стране, определенные круги которой и сами были повинны в том, что Гитлер заливал кровью Европу. И именно он, Литвинов, был призван подтолкнуть эту огромную страну – с ее мощными ресурсами, с ее сложными перипетиями политической жизни – к тому, чтобы бросить на чашу весов свободолюбивых народов и свою мощь.
И если бы Литвинову сказали, что он совершает что-то особенное, он просто не понял бы этого. Он делал свое дело, и делал его, не думая о своем личном благополучии или неблагополучии. И для него в этом не было ничего необычного. Он так работал всю жизнь.
В начале декабря организация «Уор Раша релиф», занимающаяся сбором средств в пользу Советской страны и Красной Армии, устроила митинг в Медисон-Сквер-гарден. Литвинов вылетел в Нью-Йорк. В огромном зале заняты все места, люди стоят в проходах. Вокруг сцены – почетная охрана из девушек-военнослужащих. Высокие, статные, они одеты в великолепно сшитую униформу Женского вспомогательного корпуса.
Литвинов поднялся на сцену, встреченный громом оваций. Максим Максимович понимает, что это приветствуют героических солдат генерала Жукова, стремительным контрнаступлением отбросивших немцев от стен Москвы. Он с ними. В наступающей цепи бойцов. Он снова в строю.
Литвинов подошел к микрофону. Он давно не выступал перед аудиторией. Когда это было последний раз, кажется в Женеве? С тех пор прошло несколько лет. Начал говорить. По-английски. Без записок. Слова лились свободно, складывались в четкие фразы:
– Моя родина – Советский Союз ведет смертельную схватку с фашистскими ордами.
Говорил о страданиях Смоленщины и Украины, о горящих белорусских селах, о голодных замученных детях, обесчещенных девушках, о солдатах, бросающихся под немецкие танки.
В огромном зале было очень тихо. Потом кто-то не выдержал, разрыдался. Женщина из первого ряда подбежала к сцене, сорвала с шеи бриллиантовое колье, бросила Литвинову под ноги. За ней другая, третья срывали с себя кольца, браслеты. Сцену обступили люди. В президиум полетели чеки, один, другой, сотни. Задыхающийся человек крикнул, размахивая бумажкой: «Мой вклад!» Передал чек на пятнадцать тысяч долларов. Гора чеков росла. Девушки из почетной охраны передавали их в президиум. Гигантский Медисон-Сквер-гарден грохотал, плакал, кричал, неистовствовал.
Литвинов спокойно смотрел в зал, потом сказал:
– Господа, нужен второй фронт!
Литвинов приехал в Соединенные Штаты в необычайно трудное для Советского Союза время. Шел пятый месяц Великой Отечественной войны. Страна выдержала первый удар врага ценой тяжелых потерь в живой силе и технике.
На Западе многие были убеждены, что с СССР будет покончено в очень короткий срок. На следующий день после вторжения вермахта в Советский Союз военный министр Соединенных Штатов Стимсон представил Рузвельту доклад, в котором писал: «За последние тридцать часов я почти все время размышлял о германо-русской войне и о ее влиянии на нашу политику в ближайшее время. Чтобы прояснить свои собственные взгляды, я провел сегодняшний день в совещании с начальником штаба и с сотрудниками отдела военного планирования объединенного штаба. Я рад сообщить, что нашел значительное единодушие относительно основ политики, которую, по их мнению, нам следует проводить…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
