Родители прекрасно поняли настроение Арины и Филиппа, но их состояние горя-радости почему-то вызвало у родителей веселье. Детки скуксились перед нормальной и простой житейской ситуацией. У деток скоро будет своя детка — нашли проблему! Обе мамы с ходу заявили: как Аришка будет на шестом месяце, перейдут в разные смены и по очереди станут помогать в пекарне, а потом, когда маленький родится, так же по очереди будут его нянчить, на два-три кормления, если Аришке надо обязательно в пекарне находиться, можно сцеживаться.
— Что делать? — не понял Филипп.
— Молоко грудное сцеживать про запас, — пояснила его мама.
Филипп с легким испугом уставился на красивую налившуюся грудь жены.
— И кто будет ее сцеживать? — глупо спросил он.
— Уж как придется, — хохотнул папа Арины. — В твое отсутствие придется дополнительные силы привлекать.
— Да перестань! — махнула на него мама Арины. — Шуточки у тебя! Видишь, парень с лица спал. — И не менее «ясно» уточнила: — Главное, чтобы молоко пришло. Но искусственники тоже хорошо развиваются.
— Какие искусственники?! — вспылил Филипп. — У нас все натурально было!
Родители и Арина покатились со смеху. Филипп чувствовал себя глупо, но, глядя на родных, которые не могли остановить хохота, понял, что проблема, казавшаяся роковой и неразрешимой, растворяется на глазах.
Арина, готовясь в потере дееспособности из-за беременности, пригласила на посменную работу в пекарне двух товарок с хлебозавода. Положила честную зарплату — два первых месяца по три тысячи, если дело пойдет, по пять тысяч. По меркам их города это был немалый приработок. Но ведь нелегко после смены или перед сменой на хлебозаводе шесть часов на ногах проработать. Кроме того, требования чистоты и аккуратности как в больничной операционной, от рецептуры ни на йоту не отступать, за украденную ложку муки — мгновенное увольнение. Последнее условие было не случайным. Обе женщины-кондитеры, ловкие и выносливые как рабочие лошади, были заражены всеобщим вирусом воровства. Их бабушки, мамы, дедушки, папы, соседи, приятели, знакомые на протяжении десятилетий несли с предприятий все, что плохо лежит, тырили нужное-ненужное, что подвернется. Это была система: воровали и директора (в крупных размерах), и сторожи (в мелких) — всегда. Арине и Филиппу, естественно, подобные рефлексы были не нужны. Не потому что жалко — противно!
Искусственные рефлексы в отличие от природных, генетических, оказывается, легко теряются. За время работы в пекарне ни одна из женщин плюшки домой не унесла, не заплатив в кассу. Более того, окунувшись в водоворот молодежного бизнеса, повели себя неожиданно. Увидели столичных Настю и Леву, которые буквально на четвереньках ползали по помещению, спорили до остервенения, украшая каждый квадратный сантиметр. И все — за так, за бесплатно.
Свои, местные, тоже не подкачали. Антон, электрик с их хлебозавода, думали себе на уме — рвач, а он за здорово живешь вкалывает после работы и еще про какие-то цепи слабых токов Филиппу талдычит.
Серега со строительного рынка привез плитку на ступеньки, нескользящую. Как бракованную купил за бесценок, светится от удовольствия.
Даша-студентка ходит за Ариной хвостиком, мешает им к печам приноравливаться, рецепты отрабатывать. Даша в газету пишет за Арину. Теперь Даше секреты теста для блинов требуются, Масленица на носу. Но самое главное — бухгалтерша, седьмая вода на киселе родственница то ли Арине, то ли Филиппу. Женщина их возраста, упакованная с ног до головы, куда можно повесить золото — везде присутствует, от ушей до запястий. Опять-таки бесплатно трудится. Именно ей обе кондитерши заявили:
— Два месяца берем не по три, а по две тысячи, а там посмотрим.
— Но в ведомости распишетесь за три, — предупредила бухгалтерша, качнув большими серьгами, звякнув браслетами и колыхнув гроздьями золотых цепочек на груди.
Арина умилялась:
— Представляешь, — говорила она мужу. — Они сами снизили себе зарплату! Сколько в мире прекрасных людей! Почему они прячут лучшее в себе? Почему самое хорошее в нас зарыто под брюзжанием, негативом и вечным недовольством жизнью?
Филипп не меньше жены был удивлен поступку двух кондитерш, которых он знал как ломовых тружениц, не ведающих усталости в работе, острых на язык, грубых в выражениях и не склонных к сантиментам. Но в последнее время Филипп взял привычку приписывать эмоции жены ее особому состоянию. Это не Арина блажила, а маленькая Галина (сомнений и споров по поводу имени не возникло) под маминым сердцем давала о себе знать.
— Галинка! — погладил Филипп живот Арины. — Хватит бузить. «Под негативом и вечным недовольством жизнью», — повторил он слова жены. — Ты стала выражаться как в своих газетных статьях.
В том, что мир населен не только прекраснодушными людьми, прячущими доброту и бескорыстие, Арине и Филиппу еще предстояло убедиться. Злодеи и мерзавцы существовали не только в телевизионной хронике.
Филипп хотел преподнести жене сюрприз — установил в пекарне камеры видеонаблюдения. Мол, находясь дома (сцеживая!), Аришка будет наблюдать за тем, что происходит в пекарне. Но сюрприз не удался. Арина в штыки восприняла его подарок.
— Я подсматривать ни за кем не буду! Это подло! Не доверять людям, которые трудятся для тебя почти бесплатно!
— Им никто в зарплате не отказывал, — огрызнулся обиженный Филипп, — сами предложили.
— Тем более отвратительно! Они к нам с чистой душой, а мы за ними подглядывать!
— Галинка, сбавь обороты, ты еще маленькая…
— Никакая не Галинка! Это я с тобой разговариваю! Хватит меня раздваивать! И немедленно убери камеры!
— Сейчас! Побежал на ночь глядя. Или можно поужинать? С утра один расстегай проглотил и ни маковой росинки. А расстегай, между прочим, был вчерашний. И рыбка с душком. Целый день живот крутило.
— Рыбка в моем расстегае с душком?! — задохнулась от возмущения Арина.
Они поссорились. Что случалось не так уж редко. Арина и Филипп ссорились с регулярностью, присущей молодым семьям, в которых две личности притираются друг к другу, находя места для вечной спайки и на живую нитку латая участки непримиримых разногласий.
За ужином они помирились, потом снова поссорились из-за видеонаблюдения, до кучи вывалив накопившиеся упреки по другим поводам, которые могли бы увести неизвестно куда, не приди на помощь любовная тяга друг к другу, не растворись в объятиях, поцелуях и соитии накопившаяся усталость.
Утром Филипп вынес решение, тоном, не подлежащим обсуждению, изрек:
