Девушка любила здесь все, только в пригороде Афин она чувствовала себя частью огромного мира, ни родной Лондон, ни упоительный Париж не дарили ей такого чувства. В этот миг Келли поняла, как много потеряла, перестав возвращаться в эти места после произошедшего инцидента. Ей вдруг показалось, что если бы она имела возможность чаще созерцать эти чувственные ивы и исполинские сосны, то стала бы другим человеком — свободным и сильным.
Вилла Коросов гордо возвышалась на холме, к подножьям которого простирались фруктовые сады и виноградники, оливковые рощи и подлески. Яркие краски, густые ароматы, зной и нега жили на этой земле.
Александрос распахнул перед женой двери особняка. Водитель спешил за ними, груженный вещами. Келли вступила в давно любимый гостеприимный дом. Гречанка Tea — экономка Коросов — оживленно заговорила с прибывшим хозяином, поздравила его с бракосочетанием и радушно облобызала, тараторя по-гречески. На Келли она лишь походя и презрительно взглянула. В этом взгляде открылось столько ненависти, что девушка невольно вздрогнула. Слишком живы оставались в этих стенах события семилетней давности, слишком свежи были обиды. Все однозначно винили Келли, ни один человек из семейства Корос не посчитал нужным заступиться за нее, поскольку все признаки указывали на ее причастность. Члены семьи Корос однозначно рассудили, что юный злоумышленник подбил бестолковую девицу на эту авантюру, поскольку имел корыстное намерение расстроить брак между отпрысками самых влиятельных кланов судовладельцев Греции. Никто не задумался о том, что девушка могла являться такой же жертвой корыстного замысла, как и Александрос Корос, на которого обрушился весь груз общественного порицания. Кроме родителей за Келли никто не заступился.
Tea, которая не получила никаких конкретных распоряжений от хозяина, поместила Келли в комнату для гостей. Александрос было собрался внести коррективы, но в последний момент передумал. Ситуация показалась ему весьма занятной.
— Ты не станешь возражать против отдельной комнаты? — хитро спросил он Келли.
Девушка огляделась, прежде чем ответить.
— А где замки на дверях?! — вдруг воскликнула она.
— Для чего нам запираться друг от друга, если мы супруги, дорогая? — тоном вразумления проговорил он. — Я хочу иметь возможность в любое время входить к тебе, а тебя, прошу, навещать меня, когда только захочешь, — радушно проговорил он и отправился в хозяйскую комнату.
Но очень скоро вернулся уже без пиджака и с расстегнутым воротом белоснежной рубашки, которая выгодно оттеняла его оливково-бронзовый загар. Александрос решительно подошел к жене и расстегнул застежку на ее платье. Келли замерла в безмолвии, затаив дыхание.
Он отогнул ткань платья и провел ладонью по приоткрывшейся груди. Затем всмотрелся в лицо Келли. Ее нижняя губа заметно дрожала под его взглядом.
— Ужин в девять, — коротко сказал он и вышел.
Глава восьмая
— Ты выглядишь усталой, — констатировал Александрос.
— Благодарю за тонкий комплимент, — обиженно произнесла девушка.
Александроса это нисколько не смутило.
Они сидели за обеденным столом, накрытом в гостиной. Створки французских окон, выходивших на террасу, были распахнуты. В комнату влетал прохладный ночной воздух, шелковые занавеси красиво развевались на ветру. Освещение в гостиной было приглушенным, можно было видеть темные очертания дальних холмов и огни ночного города.
Он был одет по-домашнему — в свободные брюки и тунику с распахнутой грудью, она — в тонкое ниспадающее платье, рельефно драпированное на груди. Локоны девушки рассыпались по ее плечам. Нет, не только для мести женился я на тебе, подумал Александрос.
Тонкий фарфор отливал золотистым светом, вино красиво горело рубиновым пламенем в высоких хрустальных бокалах. Келли любила это время суток в Греции, когда дневной жар и ночная прохлада переплетались в уютные сумерки. Когда щеки еще горели от солнечных ласк, а щиколотки зябли от каждой новой волны прохладцы.
— Я успела позабыть, как здесь хорошо, — тихо прошептала Келли, замученная напряженным молчанием за столом.
— Да неужели!.. — пренебрежительно сказал Александрос.
У Келли тотчас отпала всякая охота продолжать разговор. Вместо радости от приятного досуга она почувствовала, как стремительно нарастает головная боль. Лишь через пять минут девушка предприняла очередную попытку завязать беседу:
— Ты прав, я очень устала. День выдался на редкость насыщенным, — сказала она и попробовала улыбнуться Александросу.
Супруг отделался кивком головы. Ничто не должно было отвлекать его от разжевывания пищи, заботливо приготовленной к долгожданному ужину дома его искусным поваром.
Келли тяжело вздохнула и вновь обратила свой взор в окно.
Александрос незаметно для нее ехидно ухмыльнулся.
Расходясь после ужина по своим комнатам, Александрос указал Келли на свою дверь и произнес:
— Не забывай, эта дверь для тебя всегда открыта.
На что Келли ответила испуганным взглядом и скрылась в своей комнате.
Александрос вошел к себе. Он не стал включать электрическое освещение — огромная луна щедро заливала его спальню молочным сиянием. Точно такое же лицо ночи заглядывало в спальню Келли… Он дал ей срок самой решать, когда стать ему настоящей женой. Но это время не могло длиться вечно. В его намерения не входило позволять ей править его желанием, ограничивать потребности его плоти, пренебрегать его мужским магнетизмом. Он отпустил ее этой ночью лишь для того, чтобы овладеть ею потом с утроенной страстью.
* * *
Проснувшись утром, Келли приняла душ и быстро оделась в простые шорты и майку. Затем спустилась на кухню.
Tea была крайне нелюбезна к ней с момента приезда. Увидев Келли, она лишь процедила что-то невнятное и вернулась к своим делам, которые были, по всей видимости, неотложнее завтрака супруги хозяина.
Келли тяжело вздохнула и перешла в столовую, где уже было накрыто к завтраку.
Поев, Келли на свой страх вновь заглянула в кухню и спросила у Tea, где Александрос. В ответ экономка пробормотала что-то нечленораздельное. Келли расшифровала это как «отъезд хозяина на весь день в афинский офис».
Келли рукоплескала и радовалась в душе, вслух же протянула: «А-а…», после чего вышла прогуляться.
Радость и одновременно разочарование — вот что она почувствовала, сев на любимую скамью в любимой беседке, увитой виноградом. Он оставил ее на весь день, и, если не принимать в расчет холодного отношения Tea, это повод почувствовать себя свободной. С другой стороны, она уже больше суток его жена, но при этом как бы и не жена… Его россказни про влечение оказались какой-то ложью, многообещающие поцелуи не возымели продолжения, он игнорирует свою жену — а это обидно…
