Белоусый солдат глядел куда-то вдаль, что-то шептал губами. Он вспоминал свою далёкую деревню, вечерний лай собак и где-то далеко-далеко еле слышную, радующую сердце, гармонь. Он — семнадцатилетний парень — шагает ночью по деревенской улице навстречу весёлой песне. А рядом с ним бежит вот такая же чёрная собачонка. И от него и от собачонки на снегу длинные голубые тени.
— Придумал! — крикнул он, улыбаясь и потерев кулаком глаза. — Дозор! Назовём пёсика Дозором. У меня дома такая собачка, ох и умница!
Обожжённое лицо Яшина осветила улыбка.
— А и верно, — кивнул он, — пусть будет Дозор!
— Он у нас дозорную службу будет нести, — не унимался солдат, теребя белёсый ус, обрадованный тем, что с ним согласились.
И все бойцы тоже заулыбались:
— Правильно. Имя самое подходящее, — и разошлись по своим окопам.
С тех пор прошло немало времени. Снег на полях стаял. Наступили тёплые дни. Рота провела не один десяток боёв, продвигаясь на запад. Дозор обжился у солдат. Когда они находились на марше, растянувшись по дорого колонной, Дозор бежал впереди. Он поправился. На опалённых мостах отросла новая шерсть. Пушистый хвост завернулся калачиком и лежал на спине. Солдаты, глядя на шуструю собачонку, улыбались. Они любили её. И собака были со всеми ласкова. Но особенно крепкая дружба была у неё с сержантом Яшиным. Он напоминал Дозору его прежнего хозяина, так же от него пахло хлебом и махоркой, и руки у него были такие же мозолистые, грубые и ласковые — руки крестьянина. Когда большая рука Яшина гладила Дозора, собака закрывала глаза и начинала тихо скулить, вспоминая, наверное, прежнего хозяина и те дни, когда было так хорошо и спокойно — нигде не стреляло, не гремело, не горело…
Как-то на рассвете подразделение поспешно заняло оборону на опушке леса. Гитлеровцы по ней вели беглый огонь из миномётов. Яшин лежал в неглубоком окопчике со своим ПТР. Рядом сидел Дозор. Он не боялся обстрела» и только когда мина завывала совсем близко, повизгивал и смотрел на своего друга, как бы предупреждая об опасности. Вскоре пошли в атаку чёрные фашистские танки. По ним открыли артиллерийский огонь. Три танка вспыхнули после первых же выстрелов. Но несколько машин прорвались к самым окопам. Из окопов полетели гранаты, гулко забили противотанковые ружья. На Яшина шёл огромный танк. Он был совсем близко. Уже отчётливо виднелись белые кресты. Сержант, тщательно прицеливаясь, стрелял. Но танк не останавливался.
— Эх, — крякнул Яшин, размазывая на лбу выступивший пот. — Лобовая броня, крепкая, не берёт пуля. И гранаты нет под рукой. Раздавит, окаянный, — говорил он, соображая, что предпринять.
Дозор всё время жался к нему и не спускал глаз с приближающейся чёрной громадины. За своё пребывание с солдатами он видел много разных машин — пушки, тракторы, автомобили, тягачи. Видел и реактивные установки, которые страшно гремели, изрыгая языки пламени и дыма. Но когда они гремели, солдаты были веселы» улыбались. Весел был тогда и Яшин. Видел Дозор и танки, но те были не чёрные: зимой они были белые, а весной стали серыми, и на их башнях были красные звёзды… И никогда те танки не двигались ни на Яшина, ни на других солдат. А этот черный шел прямо на Яшина… Дозор понял, что это — враг. Он зарычал и, вздыбив шерсть, с громким лаем выскочил навстречу стальному чудовищу. Собака видела, что её хозяину грозит опасность, и решила защитить его. Сержант не успел и моргнуть глазом, а Дозор был уже возле танка. Танкисты, видимо, заметили метнувшуюся им навстречу тень. Возможно, они решили, что это человек с гранатами.
А они знали, каков русский человек в бою! А может быть, и видели собаку. Но бывают ведь собаки-подрывники, которые со специальной миной бросаются под танки и рвут их.
Неизвестно, что подумали вражеские танкисты, но только они резко повернули в сторону. Этим воспользовался сержант и быстро всадил несколько пуль в бок танка — туда, где броня значительно тоньше. Подбитая машина повернула обратно и, дымя, стала удирать. Дозор долго преследовал его торжествующим победным лаем. Метров через сто танк остановился. Кругом горели такие же чёрные машины со свастикой. Остальные, беспорядочно отстреливаясь, торопились скрыться.
Когда Дозор с довольным видом вернулся к Яшину, тот лежал на спине, запрокинув голову. На груди его расползалось красное пятно. Пёс жалобно заскулил, обежал вокруг и стал теребить друга за гимнастёрку. Потом принялся лизать лицо и руки.
От прикосновения тёплого мягкого языка Яшин очнулся. Увидев над собой острую мордочку, он с трудом поднял руку и погладил собаку.
— Подбили танк-то. Молодец ты, выручил, — тихо проговорил он, морщась от боли.
После боя раненых отправили в тыл. Яшин простился с Дозором, строго-настрого наказав белоусому солдату беречь его.
— Это не простая собака, — говорил он, — это геройское животное. Да, геройское! Если бы не она, мне бы — конец. Жаль расставаться, да в госпиталь не пустят с собакой.
Погладив на прощанье Дозора, Яшин пошёл, поддерживаемый санитарами.
Дозор, привязанный на ремешок, тихо скулил, глядя вслед своему другу. А сержант долго оглядывался, пока не скрылся за поворотом убегающей в лес тропинки. Не знали ни Яшин, ни Дозор, что больше им не увидеться.
Вскоре из госпиталя пришло письмо. Сержант писал о своём здоровье, обещал скоро вернуться и просил беречь собаку.
Белоусый солдат ответил, что они здорово бьют фашистов, что о Дозоре он заботится сам, а внизу приписал: «Приезжай быстрее, а то скоро перейдём границу и без тебя дойдём до Берлина. Пока всего хорошего. Желаем полного выздоровления. С гвардейским приветом, твои друзья Иван Вершинин, Семён Огурцов и Дозор».
Наступила осень. Потянулись серые дождливые дни. А потом пошел снег. Наши войска, двигаясь на запад, целыми сутками не выходили из боёв. Бойцы, обвешанные гранатами, коробками с пулемётными лентами, с трудом вытаскивали из размокшей земли натруженные ноги. Лица солдат посерели, обросли. Побриться было некогда. Только Дозор был неутомим. Он по-прежнему бежал впереди, обнюхивая землю. Но иногда и он переставал резвиться. Может быть, вспоминал своего далёкого раненого друга. Тогда Дозор жался к молодому солдату Ивану Вершинину, который теперь нёс на плече ружьё сержанта. Как-то вечером роте приказали занять высоту. Солдаты отрыли глубокие траншеи и, поужинав, повалились усталые, скованные крепким сном. До этого не спали почти трое суток.
Только на флангах взводов дежурили сторожевые посты.
Шёл мокрый снег. Он ложился толстым слоем на шинели, таял, попадая за воротник, и бежал по спине ледяными струйками. Из-за падающего снега нельзя было различить высокого дерева, стоящего в десяти метрах от окопов. Кругом тихо.
