Вот с тех пор в селе Вагай все знают Налёта.
Беспокойный отец
Генка только что позавтракал и, примостившись на лавке возле окна, листал книжку с картинками, прислушиваясь к разговору родителей.
Мать, убирая со стола, говорила отцу:
— Выдумываешь ты всё разные пустяки, председатель-то правильно говорит. Соглашайся и иди сторожем в правление. Ночь просидишь да печи протопишь, и работа вся. А дров я тебе носить буду или вон Генка, — глянула мать в сторону сына.
Генка шумно втянул носом воздух и непонятно было, соглашается он с матерью или нет.
Отец только сердито хмыкнул и, толкнувшись обеими руками об пол, отъехал от печи, где он стоял, а вернее — сидел. Дело в том, что у Генкиного отца не было ног. Раньше, Генка смутно припоминал это, отец был очень высокий, а вот теперь, через год после войны, его привезли совсем низенького, он был ниже Генкиного плеча. Чтобы передвигаться, отец смастерил тележку на четырёх колёсиках и, сидя на ней, отталкивался деревяшками.
Остановившись у порога, отец оглянулся.
— Ты, Дарья, ничего не понимаешь, — махнул рукой, и выкатился в сенки, хлопнув дверью.
Мать тяжело вздохнула, насухо вытерла клеёнку, по которой рассыпались узоры из голубых васильков и листьев, накинула старенькую шаль и, взяв в кухне ведро, пошла в хлев.
Генке жаль было отца, который, несмотря на совсем здоровые руки, не мог работать, как отцы у других ребят. Но и мать он жалел. Одной ей приходилось трудно. Отцу, конечно, платили пенсию, но пенсия была небольшая. Ему предлагали различные сидячие работы в колхозе. Шорником, сапожником, хотели послать на курсы счетоводов, но отец всё не соглашался. Генка слышал даже, как один из членов правления, Замятин, сказал на собрании про отца: «То ему не нравится, другое не подходит, он сам не знает, что ему надо. Нечего с ним канителиться, вот и всё!»
Генкин отец тогда сильно обиделся и даже хотел побить Замятина, но его уговорили. И вот сегодня утром он сказал матери: — Мне нужна такая работа, на которой бы я мог людей видеть.
Было за полдень, но мать не собирала обедать. За это время Генка вычистил в сараюшке у кур и уток, дочитал книжку, сбегал по просьбе матери в магазин и теперь ему очень хотелось есть. Но отец ещё не возвратился, а в доме у них был порядок: по воскресеньям садиться за стол только тогда, когда вся семья в сборе.
Вернулся отец в третьем часу. Молча умылся и также молча хлебал щи. Мать ничего не спрашивала, только изредка поглядывала ему в лицо, сидя за столом напротив. Генка заметил, что отец, должно быть, устал, но чем-то доволен. Глаза у него были весёлые, ел он как-то торопливо, точно хотел скорее разделаться с обедом.
Наконец, отодвинув тарелку, он улыбнулся, отёр широченной ладонью рот и сказал, обращаясь к матери, видимо, продолжая утренний разговор.
— Не бывать тому, чтобы Андрей Козлов, гвардейский разведчик, занимался стариковским делом — хомуты чинил или печки топил! У меня и на фронте была подвижная специальность и здесь я должен двигаться. На сидячем деле с тоски сдохну, как ястреб в клетке. — Он помолчал минуту и продолжал. — Сегодня с председателем был в районе у начальника почты.
Мать повернулась от печки, куда она ставила кастрюлю.
— Хочу в колхозные почтальоны поступать, — продолжал отец.
Генка улыбнулся и удивлённо поднял брови.
— В почтальоны? — протянула недоуменно и как-то растерянно мать. Потом отставила в угол ухват и, сев на лавку, заплакала.
— Чего же это ты выдумываешь, Андрюша, ведь у почтальона вся работа в ходьбе, куда же ты…
Но отец не дал ей закончить. Он сдвинул брови и, опустив глаза на васильки, рассыпанные по клеёнке, проговорил:
— Подай-ка кисет, Генка. — Потом долго свёртывал папироску, а прикурив, посмотрел на мать: — Не плачь. Всё будет в порядке. Скоро, говорят, инвалидам коляски такие давать будут, с моторами. Вроде автомашины, значит. Ну мне, конечно, дадут. Вот я и буду ездить. Председатель мне лошадь давал, да я отказался. Зачем лошадь на таком деле держать, она может и потяжелее груз везти, чем почта. А я хочу попробовать другой транспорт. А… — Он раза два затянулся и, пустив дым через нос, закончил: — Уж очень интересно мне, как это получится.
И Генка видел, как сощурились его глаза.
Через несколько дней отец привёл двух больших лохматых собак неопределённой породы. Генка очень обрадовался, увидев их, но мать была недовольна, говорила, что лучше лишнюю свинью завести, чем кормить этаких зверей. А отец только посмеивался и молчал.
Несколько дней отец сшивал ремни, верёвки, и когда всё было готово, надел на собак сбрую. Генка понял, что собачья упряжка повезёт почту. Эта выдумка очень обрадовала его, и он рассказал о ней всем ребятам на селе. Им тоже это понравилось, только Генкина мать не разделяла восторга. Она даже рассердилась и сказала:
— Глупости всё это. Где это видано, чтобы люди на собаках ездили? Да тебя засмеют все.
Генка заступился за отца и объяснил, что на севере всегда ездят на собаках и даже очень быстро, потом принёс книжку о Чукотке и прочитал матери. Но и это её не убедило. — Написать всё можно, — сказала она.
Собаки были молодые. Одну звали Рыжий, по её масти, а другую, чёрную, — Додоном. Накинув на них ремни, отец ездил по двору на своей тележке, держась руками за верёвки и направляя собак длинной палкой. Учил он собак долго, до самой осени. Сначала они слушались плохо, тянули в разные стороны, дрались. Но к осени стали ходить дружно, послушно. К этому времени отец смастерил из старых лыж лёгкие санки. И вот когда выпал снег, он запряг собак, уселся в санки и, выехав со двора, направился в другой конец деревни — к правлению.
Товарищи Генки давно уже были около ворот и побежали, смеясь и крича, за санками. Отец разогнал собак и помчался так быстро, что ребята еле поспевали за ними. Генка бежал вместе со всеми и весело смеялся, радуясь, что останавливаются все прохожие, глядя на необычную упряжку, смеются, показывая на неё руками. Изо всех дворов выскакивали собаки и, увидев упряжку, заливались лаем, но ребятишки отгоняли их снежками. А отец весело помахивал палкой, всё убыстряя и убыстряя бег Рыжего и Додона. Наконец ребятишки запыхались от бега, пошли шагом. Когда они подошли к правлению, Рыжий и Додон, высунув языки, не обращая внимания на окружающих, уже спокойно лежали на снегу. Генка видел, что собаки довольны. Отец тоже был доволен, он сидел на санках и, посмеиваясь, курил папироску. Его обступили мужчины, женщины, с любопытством рассматривали собак. Замятин, на которого когда-то рассердился Генкин отец, удивлённо крутил головой.
