Он долго и подробно стал объяснять девице о причинах, удерживающих его здесь.
— Ну, какое тебе дело, что гудит? Что тебе такое? Фонарей не видал?
— Господи! Никто меня не понимает… Ведь гудит он! Понимаешь, так: гууу…
— Да тебе обидно, что ли?
— Не могу я так этого оставить… Пойми меня: иду я по улице тихо, благородно, никого не трогаю, а он вдруг гуу… гудит! Как я могу это оставить? Ведь это — столица.
— Ну и стой здесь, как дурак.
С хитрой улыбочкой господин погрозил ей пальцем, сел на ступеньки подъезда и, расстегнув бобровую шубу, сказал:
— Не могу я этого так оставить! Гудишь? Гуди, чтоб ты лопнул! Я около тебя посижу.
Господин задремал. Тротуары пустели, огни постепенно гасли, и, когда запоздалые посетители кафе наконец вышли, выругав рассевшегося на ступеньках человека, фонарь неожиданно перестал гудеть. Он странно замигал, блеснул ярко еще раз и — погас…
— Ага! — сказал господин, удовлетворенно вздыхая.
— А то — гудеть. То-то.
Улыбнулся, прищелкнул пальцами и, запахнув шубу, пошел неверными шагами по тротуару, постепенно удаляясь, пока не слился с серой тьмой дремавшей улицы.
Служитель муз
— К вам можно?
Не дожидаясь ответа, ко мне в кабинет боком протиснулся высокий парень с тупым взглядом исподлобья и порывистыми, без всякой логики, движениями.
— Это вы самый и есть редактор?
— Не скрою… Я, действительно, немного замешан в этом деле.
— Так. Странно только, что лицо у вас не редакторское. Такое, какое-то… недалекое.
— Послушайте…
— Да вы не обижайтесь… Ведь я не ставлю вам этого в вину.
— Что вам нужно?
— Принес стихи!
— Хорошо… Оставьте! Ответ через две недели…
— Э, нет! Мы зги штуки знаем… Я хочу, чтобы вы их сейчас прочли.
Будучи втайне зол на посетителя за его отзыв о моем лице, я решил затянуть ответ еще больше, чем на две недели.
— Зайдите как-нибудь зимою. Тогда я… Впрочем, можно прочесть их и сейчас!
Последняя фраза была произнесена мной невольно, после того как я поднял глаза на посетителя и увидел направленное на меня дуло револьвера.
Съежившись, я небрежно спросил:
— Вы хотите показать мне систему вашего револьвера?
— Нет, я хочу показать свою систему беседы с людьми вашего пошиба. Скажите, хотели бы вы получить кусок свинца в лоб?
Я категорически отказался от этого.
— Во-первых, мне сейчас некогда! Затем, ваше предложение так неожиданно… Я подумаю. Зайдите на днях.
— Да ты стихи прочтешь или нет?! — заревел посетитель, потрясая револьвером.
— Конечно, конечно… Я уверен, что стихи ваши превосходного сорта.
— Еще бы! Эй! Убери от звонка лапу, а то я ее перешибу!!
— Вы думаете, я хотел позвонить? Глубоко ошибаетесь… Какой у вас красивый почерк!
— Нужно быть упадочником и дегенератом, чтобы, держа такое произведение в руках, восхищаться только почерком. Читай, — только с чувством!
Я исполнил его приказание лишь наполовину, потому, что стал читать рукопись с чувством глубокого отвращения. Она начиналась так:
Что вы жирные? Что серые?Дьявол вас на свет призвал…Думы — мыши… вас без меры яНенавидел. Целовал.Ваш овал.Как шаман, я дик, я страшенНе хочу в подвал,Одинок, я в зубьях башенЧерепа овалЦеловал!..
Закрывши глаза и приложив в рассеянности револьвер к животу, поэт наслаждался музыкой своих стихов. Я хотел потихоньку дернуть его за руку, палец которой был на курке, но поэт открыл один глаз и вопросительно посмотрел на меня.
— Читали вы что-нибудь подобное?
Совершенно искренно я ответил:
— Ничего подобного я не читал.
— То-то же… Вы третью строку поняли?
— Ах, это где мыши?.. Очень, очень мило.
— Вы поняли, что такое мыши?
— Как же! Это такие серые животные из породы грызунов, которые…
— Боже! И такой человек — редактор! Ну, где у вас мозги? Я спрашиваю, где ваши мозги?
Боясь, чтобы он в поисках моих мозгов не вспомнил о револьвере, я поспешил замять этот щекотливый вопрос.
— А эта строка у вас — чудо, что такое!
Как шаман, я дик, я страшен…Не хочу в подвал!
— Ты догадался, почему он не хочет в подвал?
— Гм… Конечно! Надеюсь, у него были основательные причины для этого.
— У тебя в разговоре ужасно пошлая проза… Я уверен, что тебе не понятна даже такая элементарная строка:
Одинок, я в зубьях башен…
— Испытал ли ты такое одиночество?
— Откровенно говоря, такое одиночество мне не перепадало. Так, вообще, кое-что… было.
— Тебе, вероятно, незнакомо и это переживание:
Черепа овалЦеловал…
— Переживал ты это?
— Погодите… Дайте вспомнить! Вы говорите: овал черепа? Нет!.. Насколько память мне не изменяет — не приходилось.
Я скорбно вздохнул:
— Да и где мне! Так, живешь себе без всякого удовольствия…
— Потому что ты не поэт, а червь.
— Совершенно верно. Это вы тонко подметили.
— Ну так вот… Оставляю тебе это стихотворение… Не благодари! Терпеть не могу, когда мне руки лижут. Заплатить можешь сейчас. Постой — сколько тут строк? Десять? Ну, будем считать для ровного счета — пятнадцать… я беру по три рубля строка (это ты заруби себе на носу), значит, сорок пять… ну, для ровного счета — пятьдесят рублей!
Искоса взглянув на револьвер, я вынул из бумажника деньги и робко положил на стол.
Взявши их, он сказал:
— Только слово «серые» напечатайте серой краской…
— Виноват, но типографские условия…
Стуча револьвером по столу, он отчетливо отчеканил:
— Знайте, что для меня типографских условий не существует! Я хочу, чтобы мои стихотворения производили на публику впечатление…
— Бреда, сумасшедшего, — хотел докончить я вслух, но промолчал.
Когда он встал и спрятал опасное оружие, собираясь прощаться, я предложил ему, втайне дрожа от радости, что он уходит:
— Можно там, где вы говорите о жирных мышах…
— Ну…
— Напечатать слово «жирные» жирным шрифтом. Это произведет впечатление…
— Идиот!..
Он презрительно пожал плечами и вышел, пропуская ко мне в кабинет нашего сотрудника.
— Скажите, — угрюмо спросил я, — что это за сумасшедший?
Сотрудник удивленно посмотрел на меня.
— Сумасшедший?.. Это известный поэт-модернист. Его везде охотно печатают.
Я уткнулся в бумаги и проворчал:
— Охотно вам верю.
История одной картины
Из выставочных встреч
До сих пор при случайных встречах с модернистами я смотрел на них с некоторым страхом: мне казалось, что такой художник-модернист среди разговора или неожиданно укусит меня за плечо, или попросит взаймы.
Но это странное чувство улетучилось после первого же ближайшего знакомства с таким художником.
Он оказался человеком крайне миролюбивого характера и джентльменом, хотя и с примесью бесстыдного лганья.
Я тогда был на одной из картинных выставок, сезон которых теперь в полном разгаре, — и тратил вторые полчаса на созерцание висевшей передо мной странной картины.
Картина эта не возбуждала во мне веселого настроения… Через все полотно шла желтая полоса, по одну сторону которой были наставлены маленькие закорючки черного цвета. Такие же закорючки, но лилового цвета, приятно разнообразили тон внизу картины. Сбоку висело солнце, которое было бы очень недурным астрономическим светилом, если бы не было односторонним и притом — голубого цвета.
Первое предположение, которое мелькнуло во мне при взгляде на эту картину, — что предо мной морской вид. Но черные закорючки сверху разрушали это предположение самым безжалостным образом.
— Э! — сказал я сам себе. — Ловкач художник просто изобразил внутренность нормандской хижины…
Но одностороннее солнце всем своим видом и положением отрицало эту несложную версию.
Я попробовал взглянуть на картину в кулак: впечатление сконцентрировалось, и удивительная картина стала еще непонятнее…
Я пустился на хитрость — крепко зажмурил глаза и потом, поболтав головой, сразу широко открыл их…
Одностороннее солнце по-прежнему пузырилось выпуклой стороной, и закорючки с утомительной стойкостью висели — каждая на своем месте.
Около меня вертелся уже минут десять незнакомый молодой господин с зеленоватым лицом и таким широким галстуком, что я должен был все время вежливо от него сторониться. Молодой господин заглядывал мне в лицо, подергивал плечом и вообще выражал живейшее удовольствие по поводу всего его окружающего.
