— Черт возьми! — проворчал я, наконец потеряв терпение. — Хотелось бы мне знать автора этой картины… Я б ему…
Молодой господин радостно закивал головой:
— Правда? Вам картина нравится?! Я очень рад, что вы оторваться от нее не можете. Другие ругались, а вы… Позвольте мне пожать вам руку.
— Кто вы такой? — отрывисто спросил я.
— Я? Автор этой картины! Какова штучка?!
— Да-а… Скажите, — сурово обратился я к нему. — Что это такое?
— Это? Господи боже мой… «Четырнадцатая скрипичная соната Бетховена, опус восемнадцатый». Самая простейшая соната.
Я еще раз внимательно осмотрел картину,
— Соната?
— Соната.
— Вы говорите, восемнадцатый? — мрачно переспросил я.
— Да-с, восемнадцатый.
— Не перепутали ли вы? Не есть ли это пятая соната Бетховена, опус двадцать четвертый?
Он побледнел.
— Н-нет… Насколько я помню, это именно четырнадцатая соната.
Я недоверчиво посмотрел на его зеленое лицо.
— Объясните мне… Какие бы изменения сделали вы, если бы вам пришлось переделать эту вещь опуса на два выше?.. Или дернуть даже шестую сонату… А? Чего нам с вами, молодой человек, стесняться? Как вы думаете?
Он заволновался:
— Так нельзя… Вы вводите в настроение математическое начало… Это продукт моего личного переживания! Подходите к этому как к четырнадцатой сонате.
Я грустно улыбнулся:
— К сожалению, мне трудно исполнить ваше предложение… О-очень трудно! Четырнадцатой сонаты я не увижу.
— Почему?!!
— Потому что их всего десять. Скрипичных сонат Бетховена, к сожалению, всего десять. Старикашка был преленивым субъектом.
— Что вы ко мне пристаете?! Значит, эта вещь игралась не на скрипке, а на виолончели!.. Вот и все! На высоких нотах… Я и переживал.
— Старик как будто задался целью строить вам козни… Виолончельных-то сонат всего шесть им и состряпано.
Мой собеседник, удрученный, стоял, опустив голову, и отколупывал от статуи кусочки гипса.
— Не надо портить статуи, — попросил я.
Он вздохнул.
У него был такой вид, что я сжалился над заблудившимся импрессионистом.
— Вы знаете… Пусть это останется между нами. Но при условии, если вы дадите мне слово исправиться и начать вести новую честную жизнь. Вы не будете выставлять таких картин, а я буду помалкивать о вашем этом переживании. Ладно?
Он сморщил зеленое лицо в гримасу, но обещал.
* * *
Через неделю я увидел на другой выставке новую его картину: «Седьмая фуга Чайковского, оп. 9, изд. Ю. Г. Циммермана».
Он не сдержал обещания. Я — тоже.
Настоящие парни
Глава I. Знакомство
— Чуть-чуть не упал!
— Чуть-чуть — не считается.
Этими знакомыми каждому биллиардному игроку тривиальными возгласами обменялись двое играющих: маркер и приятный господин, с быстрыми черными глазами и уверенными манерами.
Я выждал, пока они кончили партию, и, поклонившись приятному господину, сказал:
— Не желаете ли со мной одну?
— Пожалуйста. В пирамидку, по 5 рублей.
— Сделайте одолжение.
Чувствуя к нему непобедимую симпатию, я ласково улыбнулся и стал выбирать кий.
Первую партию я проиграл. С добродушной приветливостью он согласился на вторую, которую проиграл я же. Потом, ему, очевидно, неловко было, отказывать мне в продолжении игры, и я проиграл девять партий, заплатив все, что было у меня в бумажнике.
Господин смотрел на; меня очень сочувственно, и, когда я снял с пальца бриллиантовое кольцо, он долго уговаривал меня не делать этого.
Но во мне заговорил игрок. Это воображаемое беспокойное существо заговорило во мне так сильно, что после кольца пришлось заткнуть ему глотку золотыми часами и двумя брелоками.
После этого игрок во мне уже не говорил, а вопил благам матом.
Я обшарил карманы и, не найдя в них ничего, кроме мелочи, решительно подошел к вешалке.
— Пальто! — предложил я.
Он ответил лаконически:
— Нет. Холодно. Замерзнете.
Дрожа от нетерпения я сжал лихорадочными руками голову.
— Вот что… У вас есть слуга?
— Нет! — сказал он, смотря на меня.
— Ставлю месяц своих услуг у вас, в качестве камердинера или чего другого — против двадцати пяти рублей.
Наморщив брови, господин решительно подошел ко мне.
— Покажите руки! Ого… Мускулы есть. Работать все умеете? Неприхотливы? Сигар воровать не будете? Ладно. Месяц службы у меня идет в двадцати пяти рублях, пища моя.
Я старался играть как можно осторожнее и лучше, но он играл с диким вдохновением и выиграл у меня эту партию так же, как предыдущие, очень быстро.
Я хотел предложить еще месяц службы, но он бросил кий и строго сказал:
— Баста! В качестве хозяина запрещаю, вам предлагать мне продолжение игры. Как вас зовут?
— Григорием, — почтительно ответил я.
— Ладно. Я тебя буду называть Гарри. Гарри! Возьми платяную щетку и счисти с меня мел.
Я почистил его платье, подал пальто, и мы вышли, незнакомые еще друг с другом, чужие…
Я был молчалив и шагал сзади, усталый, перемазанный мелом, а он, легкой молодцеватой походкой, шел впереди, насвистывая прекрасный мелодичный мотив.
Мы пришли в лучшую гостиницу города. Непосредственно за этим очутились в прекрасном номере из двух комнат, служившем, очевидно, моему хозяину временной квартирой.
Я снял с него пальто и остановился у дверей.
Он развалился на диване, забросил ноги на его спинку и сказал:
— Гарри!
— Что угодно?
— Ты мне нравишься, Гарри. Сегодня я хочу поужинать с тобой, причем разрешаю держать себя со мной, как с равным. Слуга на сегодня — к черту!
Я подошел к другому дивану, лег на него, задравши ноги, и весело сказал:
— А каким ужином ты бы меня, милый человек, накормил? Э?
— Позвони, пожалуйста, мы сейчас обсудим это с метрдотелем. Кнопка у дверей.
— Позвони, пожалуйста, лучше ты. Я дьявольски устал. Кнопка у дверей…
* * *
Через десять минут мы сидели за прекрасным, обильным ужином.
Мой хозяин, которого на сегодня мне было разрешено называть Мишей, был мил, добродушен и джентльменски вежлив.
— Гарри! — повторял он, наливая мне вина, — Ты настоящий парень.
В знак благодарности я небрежно кивал головой.
— Может, ты, Гарри, интересуешься знать, кто я такой? Я, брат, уфимский помещик Михаил Петрович Дыбин. Да… Помещик я. Две тысячи десятин земли, имение, мельница, образцовый питомник.
Я равнодушно зевнул.
— Две тысячи? Удобной много?
— Много.
Он помолчал, подлил мне вина и потом, положив свою руку на мою, весело воскликнул:
— Нравишься ты мне, Гарри! Ты — настоящий парень. Знаешь, Гарри, соврал я тебе. Никакой я не помещик, и земли у меня удобной нет. В этом смысле вся земля нашей планеты для меня неудобная, потому что не моя. Меня смешит: откуда это я про питомник взял? Скажешь и сам не знаешь, как это оно вышло.
— Ничего, Миша, — улыбнулся я. — Ты меня не обидел этим.
Мы чокнулись.
— Да, брат. Где там быть мне помещиком… Живу я с того, что имею в Тифлисе дом. Купец я. Домина доходный, на Арнаутской улице… Только управляющий жулик.
— А ты его прогони, — посоветовал я, разрезая рябчика.
— Прогоню, — пообещал Миша.
Потом, выпив залпом стакан хереса, он хлопнул меня по плечу и залился хохотом.
— Гарри! А ведь это я тебе соврал. Врешь вот и сам не знаешь — зачем? Никакой я не купец и не помещик, и дома у меня нет, и насчет управляющего я не имею права сказать дурного слова, потому что управляющего-то нет… Гарри! Ты, я вижу, стоящий парень и без предрассудков… Знаешь, кто я?
— Генерал от инфантерии? — добродушно спросил я.
— Вор, Гарри, самый настоящий профессиональный вор! Но я этим, Гарри, не горжусь. Гордость — скверное мелкое чувство ничтожных натур!
Он закатился хохотом.
— Тогда, — сказал я, вставая, — я должен перед тобой извиниться… Я принимал тебя, признаться, за человека другого склада. Если так, то получай.
Я вынул из своего кармана золотые часы с его монограммой и жемчужную булавку, которая во время игры украшала его галстук.
Он удивленно посмотрел на меня, схватился за карман, за галстук и потом крепко пожал мою руку.
— Спасибо. В таком случае, я, по справедливости, должен вернуть тебе твое кольцо и часы. Потому что, хотя они тобой и проиграны, но, главным образом, потому, что я тихонько переложил пару твоих шаров к себе.
— Каких? — спросил я деловым тоном.
— 14 и 10.
— Гм… Тогда я отбираю, конечно, часы. Потому что, хотя я тоже переложил к себе, когда ты зазевался, два твоих шара, но это были 9 и 7. Разница в мою пользу!
Мы помолчали.
— Ты, однако, хорошо устроился!
