— Тебя же просили не звонить, — сказала Като медленно.
— Обстоятельства, — развел руками Андрей.
— Давно? — спросила Като наугад.
— С год уже, — виновато, но спокойно ответил Андрей.
— Все подружки по парам, — констатировала Като, потому что кричать «а как же я?» уже не имело смысла.
Андрей благоразумно не ответил.
— Воевать против Марка пойдешь? — спросила Като.
— Теперь-то зачем?
— Теперь-то, наконец, не бесплатно. — Като разозлилась на себя. Все ведь правильно. Если зашвырнуть великую любовь в кусты, то нечего ждать нового урожая.
Андрей смотрел на нее, и взгляд был твердым. Как всегда. Спросить у него, помнит ли? Что помнит? Обидную ночь после свадьбы Марка, когда Като, наконец, впустила его. В полном смысле слова. Просто впустила. Как постороннего человека, у которого просто был навсегдашний проездной. Покатался — выходи. В транспорте не живут. Утром Андрей противным дрожащим голосом спросил:
— Что-то было не так?
— Просто не так, — ответила Като, а должна была промолчать.
— Больше не приходить?
Она покачала головой: «Нет».
— Вот так всегда, — попытался пошутить он, и Като благодарно прижалась к его груди. Андрей был выше и мощнее Марка. С ним очень ладно было стоять. Тепло и по-настоящему.
Через год Андрей привез фотографии любимой пещеры. Это было самое дорогое в его жизни.
— Подпиши, — равнодушно попросила она.
— Все?
— Хоть одну подпиши.
Они тогда сидели у Юшковых на даче. Дружили тремя семьями. Андрей долго искал ручку. Митя тихо выручил его. Андрей написал, зачеркнул и еще раз написал.
— На, вслух не читай.
На фотографии был обозначен полуголый Андрей возле дырки в горе. Зелень и лысые камни смотрелись весьма эстетично. На обороте Като прочла: «Самая большая мужская доблесть — это верность. Ну и я буду стараться. Я люблю тебя». Като улыбнулась и увидела руку Не-той-Кати, елозившую по Андреевым штанам.
— Очень много ошибок? — поинтересовался он мягко.
— Нет, почти нет, — пожала плечами Като. Не-та-Катя была не в счет. Ничего страшного. Жизнь — это одно, любовь совершенно другое. Не быть же ему монахом. Все правильно. Только отрыжка с едкой горечью сильно и ни с того ни с сего испортила настроение. Еще год Като, борясь за выживание, постоянно повторяла: «Самая большая мужская доблесть». Сердце виновато сжималось. Потом она просто гордилась и сама себе завидовала…
— А ты пойдешь воевать? — нервно спросил Андрей.
— Еще не знаю.
— Может быть, ему нужно помочь? Предупредить? Настя, — крикнул он, — ты как думаешь?
— Ты уже помог, — процедила сквозь зубы Като, — или ты считаешь «ты мне — я тебе» недописанным комсомольским принципом?
— Я за молоком, пока не закрыли, — крикнула из-за двери не в меру хозяйственная и умная Юшкова.
Дверь хлопнула. Андрей сел на продавленный диван и тихо обнял Като.
— Не надо, я прошу тебя, не надо. — Он погладил ее по щеке.
Состояние особой грусти чередовалось у Като с комментариями, «как в бразильском сериале».
— Ты уедешь, да, Андрей? — вдруг дошло до нее. — Уедешь. — Слово оказалось страшным на вкус и на ощупь.
— Я ее жалею. Знаешь, как в деревнях. Жалею.
— Это больше, — вздохнула Като.
— Это все, что я могу. — Андрей прижимал ее все крепче. Хотел запомнить.
— А к самой большой мужской доблести это отношения не имеет?
— Никакого. Просто я такой. Ты такая. Так получилось.
— Но тебе же там понадобятся деньги? — Като говорила вяло, чтобы просто сказать.
— Подожди, — попросил он, — обними меня.
— Давай встанем, — улыбнулась Като. Так говорил ей Рустам, когда предлагал отказаться от сделки.
До заушья Като не дотягивалась. Но острый медицинский запах не давал очнуться. Мимо плыли грязно-желтые шторы, потертые ковры и записка на столе. Так нельзя было жить. И нельзя было умирать. Это был блиндаж во время артиллерийской атаки. Блиндаж — это временно. Как транспорт. Жаль, что она раньше не заказала себе пропуск. За окном грохотал троллейбус и мерзла Юшкова. Это не имело никакого значения. Это точно была не любовь. Может быть, потом, в следующей жизни? Трудно прислоняться через океан, но хочется. Потому что это доблесть и это лучше оргазма.
…Мясо, приготовленное Юшковой, было отличным.
— Так вы точно уезжаете? — жуя, спросила Като.
— Андрей еще не решил. — Настя светилась от счастья. Като уже видела ее такой. Правда, рядом с Марком. Кто сказал, что она глупая?
— Не знаю, Като, не знаю. Может быть. С патриотизмом в лоскутном одеяле трудно.
— Может быть, позвоним Марку? — предложила Настя.
— Тебе сто тысяч, стало быть, лишние? — Като посмотрела на нее в упор.
— Но он там не останется никогда, — жалобно пропищала Настя и пошла за чаем.
— А ты, Андрей?
— Не знаю.
— Жертва вылетела через «Интертур». И подумай, что будет с твоей женой. — Като решительно проглотила рюмку водки. — Предлагаю назвать операцию «Дичь». Во всех смыслах.
Чай Като не попила. Решительно откланявшись, она шла домой и думала, что вскоре перестанет нуждаться в Андрее. Митю тоже можно научить стоять мертво и тихо гладить ее по волосам. Эффект один.
— Митя, — крикнула она с порога, — Марк продается, Андрей уезжает навсегда, что делать-то? Что делать, Митя?
4
«Высота полета — одиннадцать тысяч метров. Капитан корабля расскажет вам, уважаемые пассажиры, о достопримечательностях в пути следования». Мы точно разобьемся. Капитану корабля уже ничего не осталось. Он расскажет. Пусть лучше на дорогу смотрит. «В полете мы будем находиться шесть часов». Некоторые женщины за такое время успевают родить. «В пути следования нас ждет гора Арарат». Это там живет бог? Мне не сказали… Я зажмуриваюсь. С закрытыми глазами умирать легче. Я же не знала, что так боюсь самолетов.
— Давай выпьем, Суок, — радостно предлагает Марк.
— Уже носят? — удивляюсь я.
— Уже заказывают, — смеется Марк.
Марку, пожалуй, нельзя пить. Он слопал экстази. И его тащит. Ничего. Выпьем. Покурим.
— Мне коньяк, — соглашаюсь.
— Любишь? — Марк хватает меня за руку.
— Нет, реже в туалет бегать буду. — Хотя мне бы надо чаще. Это отвлекает.
Андрей говорил, что акт мочеиспускания — это единственное удовольствие, после которого не наступает раскаяния. Ему виднее. В газетах напишут: «Одна женщина была найдена в туалете, она умерла, когда писала».
— Марк, а если упасть с этой высоты, тело останется?
— Только душа, ей отсюда наверх ближе. — Марк прикрыл глаза. Ему не до меня. Образы. Запахи. Грамотные, знаем.
