— Марк, а если упасть с этой высоты, тело останется?
— Только душа, ей отсюда наверх ближе. — Марк прикрыл глаза. Ему не до меня. Образы. Запахи. Грамотные, знаем.
— Нет, я передумала, давай шампанское.
Я люблю шампанское. Только не настоящее. А наше, бывшее, «Советское». Я люблю все ненастоящее и бывшее. У меня планида такая. Вот. Первый глоток дается трудно. Кисло и загазованно. Как на улице. Надо привыкнуть через силу. Потом наступит блаженное состояние — мало. Ура, и не надо идти в ларек. Все рядышком. В газетах напишут, что женщина из туалета была пьяная.
Табличка «Не курить!» погасла. Исполняется песня «Дым сигарет с ментолом». Легче курить, чтобы не задохнуться. Мы с Марком не челноки. Мы — иголки швейной машинки «Зингер». Надо гордиться. Я слышу, что в Эмиратах надо покупать телевизоры, но только чтобы диагональ была маленькая, потому что на большую диагональ — большая пошлина.
— А машину, машину там можно купить? — волнуется сосед в махровой футболке. Он сидит впереди, чтобы получить информацию, ему нужно миновать меня. Информация сзади. Это тетка-гигант. Она на Эмиратах собаку съела. Она ела по три собаки перед каждым полетом.
— Машину можно, — успокаивает она, — но пересылать морем. А это — деньги.
— Это не проблема.
Правильно, не проблема. Накопил же он на махровую футболку.
— А духи? — оживилась девица напротив. — Говорят, там парфюмерный базар.
— Хоть жопой ешь, — авторитетно подтверждает тетка.
Марк смеется. У него длинные русые волосы. Как у Вовы Преснякова. Но Марк лучше. Красивее.
Тетка обижается и теребит меня за плечо:
— А вы, как я понимаю, отдыхать. Так вот — отдыхать там жарко.
Победила. Молодец. С такими не грех на тот свет.
— Значит, ничего вывозить не будете? А мою сумку возьмете? А? Маленькую? Сорок килограммов на человека бесплатно. Возьмете?
Марк смотрит на нее мутными глазами.
— Наркоман, — всплескивает руками она, — нигде от вас, блатных, не скроешься. А там, между прочим, с этим очень строго. Я вот с собой всегда литра четыре водки беру.
Марк ежится. Требует у стюардессы плед и шепчет мне на ухо:
— Полюби меня. Пожалуйста.
Выходит очень жалобно и сексуально. Перед страхом смерти люди начинают размножаться. Мне плевать на тетку. Но в газетах напишут, что та женщина еще имела половой контакт. Стыдно. Ахашероп, как говорил мой сосед-абхазец. Мама родная, не жизнь, а сплошной интернационал. Международье. По-русски лучше.
— Нет, Марк, мы так не договаривались.
— Давай договоримся, — он бессовестно дышит мне в висок.
— Нет.
Марк протяжно и сладко улыбается:
— Когда я женился на Юшковой, то первую брачную ночь провел у двери Като.
— Весьма романтично.
— Утром я позвонил ей, — Марк не хочет меня слушать, — и сказал: давай встречаться, а она — поставь телефон. Девочкой по вызову будешь ты. А я говорю: телефон уже давно стоит. Аж по лбу бьет. Только связи нет…
— Все кончено. Меж нами связи нет, — подтверждаю я.
— Ага, как у Юры Полякова.
Бедные мы, бедные. На первоисточник нас уже не хватает. Хорошо, буквы не забыли. На себя я не обижаюсь. Только мне очень надоело выносить любовные судна из-под Като. Я уже не санитарка. Теперь я медсестра.
Марк гладит меня по бедру. Но вино уже разложилось в желудке. Мне не до чего. Главное — смириться. Хочу смеяться и дружить с теткой-гигантом. Мы прошвырнемся с ней по базарам и сделаем коммерцию. Все грузы спишем на Марка.
— Точно нет? — Он убирает волосы с лица и блестит в мою сторону карим глазом.
— Я — Суок, тоже, кстати, весьма романтично. Ты не забыл?
— Посплю я тогда, посплю.
Он спит, а мы пролетаем над горами. Это Эльбрус. Прошу любить и жаловать. Со мной Эльбрус знакомиться не хочет. Ему холодно. Я курю и обещаю себе быть хорошей. Самолет честно садится в международном аэропорту Дубаи. Люди в салоне начинают раздеваться. Температура в городе пятьдесят градусов.
Воздух не обжигает. Он болеет. Ему нужен аспирин. Нас везут на таможню, где будут искать в чемоданах сало. Стратегическое сырье. Мужчины одеты в белые и сиреневые платья. На голове — платки а ля Ясир Арафат. Я сразу начинаю подозревать, что арабские мужчины не носят трусы. Жаль, что так мало выпила. Я бы подбежала, как дернула. А меня — в тюрьму. Без суда и следствия. И выпустят только тогда, когда родственники пришлют деньги за мое содержание за решеткой. Андрею придется продаться арабским террористам. Потому что Марк моего отсутствия просто не заметит. Ну и пусть себе ходят без трусов.
Пограничник подозрительно смотрит на меня. Я улыбаюсь. Белая женщина — подстилка для мусульманина. Он бы мне это сказал, но плохо владеет английским, которого я совсем не знаю без словаря.
Марк мяукает что-то про водку, которую везет с собой. Он улыбается. Его осуждают и завидуют. Плохо, когда сухой закон. Надо было выбрать аллаха посговорчивее.
Группу привозят в гостиницу «Интерконтиненталь», группа мешочников высокого уровня. В этой гостинице нет складов — не беда. Их полно в других. Толстую тетку зовут Лаура, и она мчится договариваться в «Касабланку». Мужик в махровой футболке приехал с тещей. Они будут спать в огромной супружеской постели, стараясь не столкнуться попами во сне. Меня не поражает роскошь. Хотя ничего краше юшковской дачи я воочию не видела. Руки тянутся к одноразовым шампуням, кремам, мылам и салфеткам. Я упихиваю их в чемодан. Андрею в подарок. Или он меня теперь не примет? С такими подарками? Он же не идиот.
— Марк, давай купим Андрею электронный тонометр и набор лазерных скальпелей.
— Давай. — Марку грустно.
— Сколько мы тут пробудем? — спрашиваю я.
— Сколько хочешь.
В комнате полумрак и прохлада. Запах Востока сильно бьет по мозгам. По гормонам. Я неприлично утопаю в кровати. Марк медленно раздевается и распускает волосы. Он носит аптекарскую резинку. Он ложится рядом и рассматривает гостиничный паспорт. Меня растомило. Кочегарит. Кумарит.
— Не лезь ко мне, — сумрачно предупреждает Марк.
— Не могу.
Я правда не могу. Хоть кого-нибудь. Я иду в ванную и обливаюсь водой. Контрастный душ убьет кого хочешь. Но не меня.
— Марк, помой мне спину.
Он трет мне спину, пытаясь вскрыть позвоночник. Я стыдливо охаю и нечаянно хватаю его рукой. Человек не камень, но он и не железный. Да здравствует разврат!
Через десять минут я насилую его в постели. Белоснежная простыня награждается пятном. Оно вышло из народа. Ну, откуда мы все вышли. Марк вскрывает бар, закрытый на ключ. Он злится.
Все равно. Гудбай, мальчик. Я засыпаю. Мне снится Игорь Львович в образе Ильи пророка, которого я никогда не видела. Он грозит мне копьем. Я обещаю позвонить ему завтра. Или послезавтра.
