Господи, сколько раз Эбби хотелось схватить мать за шиворот и как следует встряхнуть! Даже девчонкой она никогда не могла прибежать к ней со своими детскими бедами, какими бы банальными они ни были. Ей было нужно нечто большее, нежели беспечное утешение, которое она то и дело слышала от матери: «На твоем месте я не стала бы придавать этому значения. Что ни делается, все к лучшему». А поскольку отец слишком часто был недосягаем для дочери, Эбби приходилось изливать все свои горести Бену.
Может, именно это искал отец в любовнице – того, что не могла ему дать жена? Может, ему был нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить? Кто-нибудь, кто являлся бы чем-то большим, нежели просто красивым украшением на пальце? Кто-нибудь, вдохновлявший его – не только сексуально, но и интеллектуально?
Почти сразу же Эбби застыдилась таких мыслей, ощутив себя предательницей по отношению к матери. Даже если ее мать иногда и разочаровывала отца, он все равно не имел права заводить себе другую женщину. Он предал мать. Он предал их обеих.
Они приблизились к загону с жеребцом, и Эбби подошла к крепкой побеленной загородке. Темно-гнедой конь с атласной, словно полированное красное дерево, шкурой, фыркая и прядая ушами, подскочил к ограде, а затем перегнул через нее шею и вытянул свою точеную голову по направлению к женщине. Олицетворявшее саму стремительность, животное на несколько секунд замерло в неподвижности. Его седеющая морда ткнулась ей в ладонь, большие темные глаза горели неподдельным интересом. Конь свел уши сзади, и они почти касались друг друга своими кончиками, его ноздри расширились, показывая нежную розовую плоть. В утонченной треугольной форме морды, резко сужавшейся к небольшому носу, в том, как широко были расставлены глаза животного, виделось редкостное благородство.
Внезапно конь поднял голову и посмотрел на своих собратьев, щипавших травку на пастбище в отдалении. Он словно не замечал, что Эбби поглаживает длинную черную полосу на его лбу, в которую сверху врезался узкий белый клинышек. Встряхнув головой, жеребец отпрянул в сторону и во весь опор поскакал в противоположном направлении.
– Для жеребца двадцати двух лет Кедар сохранил прекрасную форму, – заметила Эбби. Конь хотя бы на минуту позволил ей отвлечься от тяжелых раздумий, и она была ему за это благодарна.
– Да, прекрасное животное, – согласился Лейн.
– Вот только ноги у него не очень хороши. Колени вывернуты внутрь и низковаты. Зато голова – выше всяких похвал, а отец всегда обращал внимание в первую очередь на голову. Если в этом отношении лошадь его устраивала, на все остальное он просто не смотрел. «Арабы» чистых кровей, происходящие из Египта, всегда были знамениты классическим строением головы, так что можно считать, что все наши «арабы» восходят корнями к коням Али Паши Шерифа – все, за исключением вон той двухлетней кобылы. – Эбби указала на серебристо-белую лошадь, стоявшую возле ограды на ближнем пастбище. – Ее мать была последней кобылой из «арабов», выведенных моим дедом. Когда после смерти дедушки отец решил избавиться от остальных, эту я ему продать не позволила. А в прошлом году папа подарил ее мне.
– Ты явно унаследовала от отца любовь к лошадям.
– Это верно. – Гнедой жеребец снова подошел к тому месту, где они стояли, и Эбби ласково погладила его по щеке. – Возиться с лошадьми было для меня единственной возможностью почаще общаться с отцом.
Она тут же пожалела о горечи, прозвучавшей в ее словах, поскольку в них заключалась далеко не вся правда. Лошади всегда были ее единственными друзьями и товарищами по играм. Ей нравилось ухаживать за «арабами» да и просто находиться рядом с ними, и вовсе не только из-за отца, но и из-за того удовлетворения, которое доставляло ей общение с этими красивыми созданиями.
Тихонько пофыркивая, конь обнюхивал руку Эбби. Она же вернулась к теме, которая в данный момент полностью занимала ее мысли.
– Моя мать должна была знать про это с самого начала. Почему же она ничего не предпринимала?
Эбби не ожидала получить ответ, но Лейн, поколебавшись, сказал:
– Я полагаю, они… достигли взаимопонимания.
– Мама действительно обладает умением закрывать глаза на все, что хоть немного кажется ей неприятным, – с нескрываемым скепсисом признала Эбби. Однако ответ Лейна объяснял ее детские воспоминания. Теперь было понятно, почему перед каждой «командировкой» отца в Калифорнию мать запиралась в своей комнате и часами просиживала в одиночестве, а потом выходила с опухшими красными глазами. А после того как отец все же уезжал, она становилась необычно молчаливой. – Сколько еще людей знают об… отце?
– Поначалу на этот счет действительно ходили кое-какие слухи, но они заглохли уже очень давно.
– А та женщина, с которой у него была связь… Что с ней?
– Она умерла несколько лет назад. Рейчел оказалась предоставлена самой себе почти с семнадцати лет.
– Ты полагаешь, в папином завещании она будет названа в качестве одной из наследниц?
– Я думаю, что подобное предположение не лишено оснований.
– А если она не будет упомянута в завещании, то сможет оспорить его в суде и потребовать свою долю наследства? – с вызовом спросила Эбби, хотя внутри себя чувствовала страх, не отпускавший ее от самого кладбища. Этот страх соседствовал в ней со злостью и обидой. Ривер-Бенд был ЕЕ домом. Он принадлежал многим поколениям Лоусонов, и эта Рейчел не имела прав ни на одну пядь этой земли.
– Это зависит от того, как составлено завещание. Дин мог завещать всю свою недвижимость своей вдове, то есть Бэбс, или указать ее в качестве опекуна над всем своим имуществом, которое после ее смерти должно перейти ее наследникам.
– Наследникам? Уж если ты решил пользоваться множественным числом, то не лучше ли сказать «наследницам»? – жестко проговорила она.
– Послушай, Эбби, до тех пор, пока завещание не вскрыто, я не думаю, что нам следует ломать головы и воображать себе всякие гипотетические трудности.
– Я не такая, как моя мать, Лейн. Я предпочитаю предвидеть любые осложнения. А ты не можешь не согласиться с тем, что все это способно обернуться долгим и изматывающим судебным процессом.
– Вполне вероятно.
Эбби отвернулась и стала смотреть на просторы пастбища, тянувшегося вплоть до расплывчатой линии деревьев, которыми поросли берега реки Брасос. Здесь, в Ривер-Бенде, ей были знакомы каждая пядь земли, каждый куст, каждое дерево. Она знала по именам всех пасущихся здесь лошадей и могла без запинки пересказать родословную каждой из них. Это – ЕЕ наследство. Как может Лейн стоять рядом с ней и спокойно рассуждать о том, что всему этому и впрямь может что-то угрожать!
