– Только не говорите мне, что эту картину тоже написали вы. – Дин посмотрел на написанное маслом полотно, по поводу которого она просвещала его всего минуту назад.
– Не стану. – Впервые за весь их разговор девушка улыбнулась – лишь слегка приподняв уголки рта и не разжимая губ. – Я пишу в гораздо более эмоциональном стиле. Меня не прельщают интеллектуальные пейзажи вроде этого. – Она махнула в сторону картины, и Дин обратил внимание на ее длинные пальцы с короткими ногтями. Это были пальцы художника – уверенные и грациозные.
– Как вас зовут? Я боюсь, что буду поражен, узнав наконец, кто вы такая.
– Сомневаюсь. – Она снова легко улыбнулась. – Я – из тех, которых называют «художниками, борющимися за известность». Не думаю, что имя Кэролайн Фэрр вам что-то скажет. Возможно, со временем, но не сегодня.
– А я Дин Лоусон.
Они обменялись рукопожатиями. Дин обратил внимание на силу ее руки и крепость хватки. Что же касается ее имени, то оно и впрямь ничего ему не говорило. Более того, Дину показалось, что и он сам не произвел на женщину никакого впечатления, и это немного уязвило его самолюбие. Его имя и внешность обычно оказывали на женщин притягательное воздействие, но Кэролайн, похоже, была не такой, как все.
– Я бы с удовольствием взглянул при случае на ваши картины.
– Но должна предупредить вас: в них вы не найдете ни капли сюрреализма.
– Это порадовало бы мою жену. Она его терпеть не может.
После этого их разговор вновь перескочил на темы, связанные с искусством и неспособностью многих людей оценить разнообразие его форм и стилей. Если быть более точным, то говорила в основном Кэролайн, а Дин только согласно кивал. Он прислушивался к звуку ее голоса и пытался определить, из какой части страны она родом. Наконец, так и не сумев этого сделать, спросил:
– Судя по вашему акценту, вы – откуда-то с востока?
– Из Коннектикута.
– В Хьюстоне – проездом?
– Не совсем. Сейчас я живу в летнем домике моей подруги в Галвестоне. – Услышав этот ответ, Дин принялся озираться по сторонам, пытаясь вспомнить, у кого из присутствующих здесь есть коттедж на Галвестон-Айленде. – Не ищите, моей подруги здесь нет.
– Неужели меня так просто раскусить? – улыбнулся Дин.
– Да.
– Извините. Но если вы – не из этих мест, то вас сюда определенно должен был кто-то пригласить.
– Почему?
– Потому что на эту выставку можно было попасть только по приглашению. Сегодняшний просмотр – закрытый. Коллекция будет выставлена на всеобщее обозрение только с завтрашнего дня.
– Завтра я уже буду в Галвестоне, поэтому и захотела посмотреть ее сегодня.
– Господи! – Дин непроизвольно понизил голос. – Значит, вы проникли сюда незваной? Просто взяли и вошли? – В его тоне звучала смесь недоверия и восхищения смелостью этой женщины.
– Разумеется. – Она говорила об этом, как о само собой разумеющемся, с равнодушием, которое граничило с высокомерием. – Я ведь не вломилась в чей-то дом. Это – музей, общественное место. С какой стати он должен быть открыт лишь для какой-то группы избранных, а не для всех!
– Хорошая мысль. – Дин старался не улыбнуться. – Тем не менее большинство, если не все присутствующие здесь, – попечители и спонсоры этого музея.
– Если они жертвовали музею деньги или дарили картины, это не дает им право на какое-то особое к себе отношение, – с вызовом парировала Кэролайн.
– Они думают именно так.
– А я – нет.
– Это заметно. – Дин еще никогда не встречал кого-то похожего на нее. Он слышал, что художники – гордый и своевольный народ. Богатство или общественное положение других не значили для них ровным счетом ничего. Откровенно говоря, раньше Дину с трудом в это верилось, однако стоявшая перед ним Кэролайн Фэрр вела себя именно таким образом.
– Знаете, мне действительно очень хотелось бы взглянуть на ваши работы.
Она посмотрела на него долгим задумчивым взглядом.
– Почти каждый день после обеда вы можете найти меня на западном конце пляжа.
В этот момент кто-то подошел и заговорил с Дином, а когда через минуту он обернулся, ее уже не было. К собственному удивлению, он чувствовал, что не хочет отпускать ее от себя. Ему хотелось еще поговорить с этой странной женщиной, побольше о ней узнать. Его заинтриговала ее серьезность и страстность, какая-то одержимость, которую она излучала и которой заряжала воздух вокруг себя. Тут Дин заметил ее в противоположном конце зала – высокую, точеную и загадочную фигуру в черном. Ему захотелось опять подойти к ней, но Дин подавил этот порыв. Они и так слишком долго разговаривали у всех на глазах, поэтому не стоит давать лишнюю пищу для сплетен. А вот Кэролайн Фэрр наверняка высмеяла бы подобные обывательские опасения, подумал Дин и, в свою очередь, усмехнулся. Она была неподвластна ограничениям, которые связывали его. Интересно, подумалось ему, каково это – свободно говорить то, что думаешь, и делать, что хочешь, не опасаясь подвести тех, кто возлагает на тебя определенные надежды – своего отца, своей жены, своих друзей?
* * *
Чайка спикировала над самым капотом машины. Опустив стекло, чтобы в салон задувал свежий бриз со стороны залива,[3] Дин медленно ехал вдоль пустынного пляжа. Его пиджак и галстук небрежно лежали на пассажирском сиденье, рукава рубашки были закатаны, а воротник – расстегнут. Он испытывал легкое чувство вины и возбуждение, как мальчишка, впервые удравший с уроков и знающий, что совершает что-то непозволительное. Только что у него состоялась деловая встреча, и после нее он сразу же отправился сюда, даже не объявившись в офисе и не заглянув домой.
Однако чем дальше Дин ехал по плотно утрамбованному песку, тем быстрее спадало это возбуждение. На протяжении последней мили он не увидел ни единой живой души, даже рыбаков. Она сказала ему, что ее можно найти здесь «почти каждый день после обеда», но, видимо, к сегодняшнему дню это не относилось. «Уже поздно, – подумал он, взглянув на все еще яркое солнце, которое, однако, уже начинало клониться к закату. – А может, это даже к лучшему, что ее здесь нет?» Да, вероятно, ему следует просто выбросить ее из головы. Впрочем, Дин пытался сделать это уже на протяжении последних четырех дней, но – без всякого результата.
Дин не раз задавал себе вопрос, почему, зная стольких женщин, он неотступно думает об одной только Кэролайн. У нее была привлекательная внешность, однако он мог бы с ходу назвать десяток еще более красивых женщин. Кроме того, у него был вполне счастливый брак. Пусть ему не удавалось поговорить с Бэбс о тревоживших его вещах, но от этого его отношение к жене нисколько не менялось. Он любил Бэбс и любил ее именно такой, какая она есть.
