проще, чем во вторжение и «спасение», которое было не лучше вторжения. Ведь, очевидно, я смогла сбежать от Датэ, но от того Старца — нет. Печати, золотые оковы и его прикосновения, что даже надёжнее печатей и золота, сдерживали меня. Даже сейчас, когда его не было поблизости, я явственно чувствовала след, что он оставил не на коже, а прямо на сердце. В тот раз в груди стало так горячо и тесно. И сейчас тоже, от простых воспоминаний.
Моё тело не подчинялось мне, но подчинялось ему? Я не смогла использовать техники Дев, но Старец освоил Высшее мастерство одним прикосновением? Тем, что должно было убить именно его! Но в итоге погибли те солдаты, тогда как я… То, что он сделал со мной, ощущалось куда тревожнее и болезненнее смерти.
Словно зажимая ранение, я прислонила ладонь к груди и медленно села. Женский щебет стих, и я увидела трёх наряженных словно королевы служанок. Они не были похожи на моих сестёр, но всё равно видеть их лица по пробуждении было настоящим благословением.
— Доложите Его Величеству, что Ясноликая госпожа проснулась, — произнесла главная из них, после чего поклонилась мне. — Внешний мир заждался твоего пробуждения, Плачущая Дева.
Я, действительно, готова была заплакать — от яркого света. Я так отвыкла от солнца, что теперь оно резало глаза, пусть даже приглушённое тюлем. Я поняла, что если выйду под его лучи сейчас, то оно сожжёт меня, хотя раньше одаривало и ласкало. Мне придётся приучать свою кожу к нему заново, я слишком долго жила во тьме… буквально и фигурально.
— Где я?
— Во дворце.
— А это что?
— Это же… кровать.
А, то место, где великодушные женщины утешают мужчин.
Я поторопилась с неё слезть. Этот алтарь порока больше подошёл бы Старцу, но что-то мне подсказывало, что он о подобном не смеет сейчас даже мечтать.
— Ванна и завтрак готовы, — так же почтительно сказала девушка, вытягивая руку в сторону, приглашая в соседнюю комнату.
Проходя мимо, я мягко поддела пальцем её опущенный подбородок.
— Не склоняй головы в моём присутствии, мой взгляд истосковался по прекрасному, — проговорила я, и она растерянно взглянула исподлобья. Словно никто не говорил ей ничего подобного, пусть даже она была молода, ухожена и знатна. — Пойдём, я искупаю и покормлю тебя.
Когда в комнате появились её помощницы, предметы туалета и облачение, что они для меня принесли, выпали из их рук. Они уставились на подругу, которая сидела в купели и которую я кормила с рук.
— Го… госпожа!.. Эта еда и вода только для вас.
— Именно так купаются и едят Девы, — ответила я. — Уединение чуждо нам. Разве здесь женщинам не нужна компания для трапезы, ванны и сна?
— Да… иногда, но не в таком… виде. Такие манеры недопустимы во дворце, — они обращались к своей зардевшейся подруге.
— Манеры? Так называют Заветы во Внешнем мире?
— Не совсем. Если только для придворных дам.
— И эти манеры повелело вас исполнять Дитя? Я начинаю сомневаться в его справедливости.
— Нет, это скорее… культурная особенность. Дитя тоже следует им.
— Дитя следует "манерам", — повторила я с улыбкой, — но нарушает запреты отшельников. Очевидно, даже мне стоит эти манеры уважать.
— Запреты отшельников? — повторила одна из служанок. — Что это?
— «И сказал Мудрец Калеке — не прикасайся к женщине. И сказал Деве — не прикасайся к золоту. И сказал Старцу — не прикасайся к вину. И сказал Дитя — не прикасайся к мечу», — озвучила я главное наставление всех отшельников. — Такие простые законы не нуждаются в толковании, и всё же. Запретив Девам прикасаться к золоту, Мудрец тем самым повелел нам держаться подальше от Внешнего мира, который построен из золота, построен в войнах из-за золота, построен алчными мужчинами. — Я потянулась к подносу, что стоял у бортика. Перебирая ягоды, я откладывала виноградные в сторону, как непригодные. — Нарушь запрет хоть один отшельник, и он погубит весь клан. Погибнет один клан, и равновесие во всех мирах пошатнётся.
Что и происходит сейчас. Калека, убивающий женщин. Старец, шляющийся по борделям. Дитя, занимающее высшую военную должность. А что касается меня?..
— Значит ли это, что Девы нарушили свой запрет?
Хороший вопрос.
Я не помнила.
— Это уже не имеет никакого значения. Весь мир сошёл с ума, а вы заботитесь о «манерах». Ходите в тяжёлых, сковывающих даже дыхание, платьях. В обуви, которая превращает женскую ходьбу из полёта в пытку, и носите украшения, которые отбирают внимание, что должно принадлежать вашим волосам… глазам… губам… Мне начинает казаться, что эти манеры созданы в угоду мужчинам. — Я вздохнула, сползая ниже в воду. — Женщины никогда не стали бы отказывать себе в удовольствии освежиться в жару. Отдохнуть после ночи бдения. Разделить трапезу с сестрой, когда поднос ломится от еды.
— Но здесь её не так уж и много.
Немного, если они всерьёз собирались накормить человека, который не ел десять лет.
— Зайдите в воду и протяните ладони, — попросила я, уже даже не надеясь на технику голоса. Но девушки, переглянувшись, всё же помогли справиться друг другу с застёжками и сняли платья.
Когда они сели с протянутыми ладонями, я положила каждой по угощению.
— Столько положено есть Деве. Руками то, что в руке умещается.
— В час?
— В день.
Они посмотрели на меня так, будто поняли, почему наш клан вымер. И Калеки к этому отношения не имели.
— Вы страдали от голода?
Я грустно улыбнулась.
— Нет, наши сады и леса были изобильны.
— Тогда почему? Разве у вас есть закон, запрещающий сытно и вкусно питаться?
— Никто из отшельников не услаждал свою плоть так, как Девы. — Они дружно покраснели и отвели глаза, будто в первую очередь подумали вовсе не о вкусе. — А что касается сытности: еда — не единственное, что даёт нам силы. — Я указала на окно. — В большей мере мы зависим от света.
— Свет?
— Да. Дневной — яркий, щедрый, иногда такой настойчивый, что от него хочется сбежать. И ночной — изменчивый, небогатый, но куда более ласковый. Нет ничего мягче лунного света.
— Как будто солнце — это муж, а месяц — любовник… — прошептала мечтательно одна из женщин, и остальные закивали.
Опять речь зашла о мужчинах. Мне это не понравилось.
— То, как чувствуется свет на коже Девы, никогда не повторить ни мужчине, ни ребёнку, ни животному. Ни лебединый пух, ни мех мифи не могут соперничать в нежности с луной, — сказала я, откидывая голову на бортик, закрывая глаза. — Поэтому каждое полнолуние
