class="p1">– Ага. Напряжённо-угрюмый.
– По-моему, они все перепуганы, Шкип. Тут в округе бродит вампир. Такая местная разновидность вампира под названием асванг.
Немец удивился:
– Вампир? В смысле прямо как Дракула?
– Асванг умеет превращаться в любого человека, принимать какой угодно облик. Тут сразу ясно, в чём беда: значит, вампиром может оказаться каждый. Когда зарождается подобный слух, он наводняет деревню, как леденящий яд. Как-то вечером на той неделе – в прошлую среду, в районе восьми – я видел, как толпа на рыночной площади избивает старуху и кричит: «Асванг! Асванг!»
– Избивает? Старуху? – переспросил Шкип. – А избивали-то чем?
– А чем под руку попадётся. Толком было не разглядеть. Темно. Мне показалось, она завернула за угол и сбежала. А позже мне какой-то лавочник рассказывал, будто бы она обернулась попугаем и улетела. Попугай укусил какого-то малыша, и малыш через два часа умер. И священник ничего поделать не мог. Тут даже священник бессилен.
– Эти аборигены – точно умственно отсталые дети, – сказал немец.
После того, как они поели и их попутчик проследовал на служебном автомобиле вниз по склону к железной дороге на Манилу, Шкип спросил:
– Знаешь этого мужика?
– Нет, – ответил Эдди. – Так ты правда думаешь, что он немец?
– Думаю, он иностранец. И вообще странный какой-то.
– Он встречался с полковником, а теперь вот уезжает.
– С полковником – когда это?
– И ведь что характерно, так и не представился.
– А ты спрашивал у него, как его зовут?
– Нет. А как он сам себя зовёт?
– Не спрашивал.
– Он так и не сказал об оплате. Я заплачу. – Эдди посоветовался о чём-то с полной филиппинкой – Шкип решил, что это и есть госпожа Павезе, – и вернулся со словами: – Дай-ка я возьму фруктов на будущий завтрак.
Сэндс сказал:
– Да, понимаю, манго и бананы в это время года особенно хороши. Как и все тропические фрукты.
– Это шутка такая?
– Да, я пошутил.
Они вошли под низкий тент из лоскутов брезента, покрывающий рынок, и окунулись в облако ароматов тухлого мяса и гнилых овощей. За ними, волоча тела по утоптанному земляному полу, ковыляли невероятно обезображенные и изувеченные попрошайки. Подбежали к ним и дети, но нищие на тележках или на культяпках в самодельной обувке из кокосовых скорлупок, исполосованные шрамами, слепые и беззубые, набросились на детей, стали колотить их клюками или обрубками конечностей, шипеть и осыпать бранью. Агинальдо вытащил табельный пистолет, прицелился по беснующейся куче-мале, и они отступили единым фронтом – видимо, сдались. Он коротко поторговался со старушкой, которая продавала папайю, и они вернулись на улицу.
Эдди подвёз Сэндса на своём «мерседесе» обратно до «Дель-Монте». До сей поры между ними не произошло ничего значимого. Сэндс удержался от вопроса, был ли в их встрече какой-нибудь толк. Эдди вошёл вместе с ним в здание, но лишь после того, как открыл багажник и вынул что-то тяжёлое и продолговатое, завёрнутое в бумагу и перевязанное бечёвкой.
– Тут кое-что для тебя есть. Прощальный подарок.
По настоянию майора они снова сели на заднее сиденье – обитое кожей и покрытое белой когда-то простынёй, которая уже совсем посерела.
Эдди уложил свёрток на колени и распаковал десантный карабин М1 с откидным металлическим прикладом. Деревянное цевье ствола было отполировано и покрыто изысканной гравировкой. Он протянул оружие Шкипу.
Сэндс повертел его в руках. Эдди поводил над гравировкой карманным фонариком.
– Это замечательно, Эдди. Фантастически тонкая работа. Я очень благодарен!
– Ремень из кожи.
– Да. Вижу.
– Весьма добротный.
– Я польщён и правда очень благодарен, – совершенно искренне сказал Сэндс.
– Это парни из Государственного бюро расследований постарались. У них там чудесные оружейники.
– Замечательно. Но ты назвал это прощальным подарком. Кто-то из нас уезжает?
– Так ты пока ещё не получил приказа?
– Нет. Пока ничего. Что за приказ?
– Да так, ничего особенного, – ухмыльнулся майор своей наигранной хиггинсовской улыбкой. – Но ты ведь, наверно, получишь какое-нибудь задание.
– Не забрасывай меня в джунгли, Эдди, не забрасывай меня под дождь! Не сажай меня в протекающую палатку!
– А я что-то такое сказал? Я знаю не больше, чем знаешь ты. С полковником вы это уже обсуждали?
– Да я его уже несколько недель как не видел. Он в Вашингтоне.
– Он здесь.
– В смысле, в Маниле?
– Здесь, в Сан-Маркосе. Я вообще даже уверен, что он в отеле.
– В отеле? Господи боже. Нет. Это какой-то розыгрыш.
– Понимаю, полковник – твой родственник.
– Это ведь розыгрыш, верно?
– Если только он не сам всех разыгрывает. Я ведь самолично сегодня утром с ним по телефону беседовал. Он сказал, что его вызвали отсюда.
– А-а… А-а, – глупо было издавать одни нечленораздельные звуки, однако дар речи Сэндс на время утратил.
– Ты его достаточно хорошо знаешь?
– Так же, как… гм. Без понятия. Он меня обучал.
– Значит, ты его не знаешь. Это значит, он тебя знает.
– Верно, верно.
– А правда, что полковник и в самом деле твой родственник? Дядя твой или кто-то там?
– А что, ходят такие слухи?
– Видимо, я слишком любопытен.
– Да, он мне дядя. Брат отца.
– Восхитительно.
– Ты уж прости, Эдди. Не люблю в этом признаваться.
– Но ведь он прекрасный человек!
– Это не так. Мне не нравится примазываться к его славе.
– Тебе, Шкип, стоит гордиться своей семьёй. Семьёй всегда нужно гордиться.
Сэндс вошёл внутрь – удостовериться, что произошла ошибка, но это оказалась чистая правда. Полковник, его дядя, сидел в гостиной и распивал коктейль с Андерсом Питчфорком.
– Я смотрю, ты принарядился для торжественного вечера, – сказал полковник, имея в виду баронг Шкипа, встал и протянул руку – сильную, слегка влажную и прохладную от соприкосновения с бокалом. Сам полковник был в одной из своих гавайских рубашек. Широкогрудый, пузатый, кривоногий и обгорелый на солнце. Ростом он ненамного превышал майора, но казался прямо-таки горообразным. Посеребренная сединой причёска – всё тот же армейский ёжик – походила формой на наковальню. В настоящий момент полковник уже был подшофе и держался на ногах лишь благодаря собственному прошлому: футбольным тренировкам у самого Кнута Рокне в университете Нотр-Дам[8], боевым заданиям в Бирме в составе «Летающих тигров»[9], операций по борьбе с боевиками – в здешних джунглях, с Эдвардом Лансдейлом, и позже, в Южном Вьетнаме. В Бирме, в сорок первом, он несколько месяцев просидел в лагере для военнопленных, а потом сбежал. Дрался он и с «Малайским тигром», и с «Патет Лао»[10]; сходился лицом к лицу с неприятелем на множестве азиатских фронтов. Шкип любил дядю, но был не рад его видеть.
– Эдди, – проговорил полковник, взял
