что этот процесс фильтрации и доработки Конституции мог означать в социальном и политическом плане.
Большинство лидеров революции, другими словами, продолжали сохранять возможность добродетельной политики, которой занимались хотя бы немногие в обществе. Среди всей этой суматохи частных интересов, возможно, лишь немногие были способны стать основателями и законодателями, которые, как сказал Гамильтон, «с высоты своего положения… с презрением взирают на все подлые и заинтересованные занятия». «Богатые люди», — заявил Роберт Р. Ливингстон на ратификационном съезде в Нью-Йорке, — обладают «более бескорыстными чувствами», чем простые люди, которые, как правило, «больше всего заняты своими заботами и бедами». Даже Джефферсон признавал, что лишь те немногие, «кого природа наделила гением и добродетелью», могут «благодаря либеральному образованию стать достойными и способными охранять священные права и свободы своих сограждан». Лишь немногие были достаточно либерально образованы и космополитичны, чтобы иметь широту взглядов, позволяющую понять все различные интересы общества; и лишь немногие были достаточно независимы и беспристрастны, чтобы судить об этих различных интересах и продвигать общественное, а не частное благо.
Такая элитарная концепция Конституции должна была вызвать противодействие в Америке, которая становилась все более эгалитарной и наполнялась амбициозными людьми среднего достатка, которые хотели иметь право голоса при управлении страной. Действительно, как предупреждал Джон Дикинсон своих коллег по Филадельфийскому конвенту, «когда этот план выйдет в свет, он подвергнется нападкам со стороны народных лидеров. Аристократизм будет главным словом, шибболетом среди его противников».
Дикинсон не ошибся. Столкнувшись с новым возвышенным федеральным правительством, противники Конституции, или, как их называли, антифедералисты, могли лишь сделать вывод, что предложенная Конституция — это документ, призванный навязать республиканской Америке аристократическое правительство «припудренных голов». Хотя некоторые из видных антифедералистов, такие как Джордж Мейсон, Ричард Генри Ли и Элбридж Джерри, сами были аристократическими джентльменами, большинство противников Конституции были обычными средними людьми, такими как Меланктон Смит, Уильям Финдли и Джон Лэмб, — выразителями интересов рыночных фермеров, лавочников, торговцев и заёмщиков бумажных денег, которые представляли собой будущую доминирующую силу американского общества, по крайней мере в северных штатах Америки. И они без колебаний обрушивались на федералистов за то, что те продвигали правительство, в котором, как выразился нью-йоркский антифедералист Смит, «не будет избранных, кроме великих».
В атмосфере эгалитаризма, созданной революцией, никакое обвинение не могло быть более эффективным. Декларация Конституции о том, что «ни один дворянский титул не может быть пожалован Соединёнными Штатами», теперь интерпретировалась как означающая, что никто не должен быть выделен из народа. Как заметил поэт Джоэл Барлоу, само слово «народ» в Америке стало означать нечто иное, чем в Европе. В Европе народ оставался лишь частью общества — бедняки, canaille, rabble, miserables, menu peuple, Pöbel. Но в Америке, как отмечал Фишер Эймс, «класса, называемого vulgar, canaille, rabble, столь многочисленного там, не существует». Народ стал всем обществом и приобрёл квазисвященный характер. В Америке не было ни орденов, ни наследственной аристократии, ни сословий, отделённых от народа.
Некоторые американские дворяне могли выражать презрение к простым людям в уединении своих столовых, но для американского лидера было уже невозможно прилюдно называть людей общим «стадом». Во время ратификационного съезда в Вирджинии в июне 1788 года Эдмунд Рэндольф использовал именно такой термин в отношении народа, и популярный демагог Патрик Генри немедленно призвал его к этому. По словам Генри, уподобляя народ «стаду», Рэндольф «нивелировал и унизил его до самой низкой степени», превратив его «из респектабельных независимых граждан в ничтожных, зависимых подданных или рабов». Рэндольф был вынужден защищаться, заявив, «что он использовал это слово не для того, чтобы возбудить неприязнь, а просто чтобы передать идею множества». Но очевидно, что он больше не будет использовать его на публике.
Предположение об элитарности Конституции заставило дворян-федералистов перейти в оборону. На ратификационном съезде в Нью-Йорке Роберт Р. Ливингстон и Александр Гамильтон тщетно пытались обойти все разговоры антифедералистов об аристократии, или о том, что Ливингстон называл «призрачной аристократией… жупелом» антифедералистов. Гамильтон утверждал, что едва ли знает значение слова «аристократия», и отрицал существование какой-либо традиционной аристократии. Он и подобные ему джентльмены, по его словам, не были «людьми, вознесёнными на вечную высоту над своими согражданами и обладающими властью, полностью от них независимой». Но его оппонентов среднего звена не остановило бы такое старосветское определение, и они продолжали напирать на аристократический характер лидеров федералистов, «высокопоставленных», как назвал их Абрахам Йейтс. Это было только начало обвинений в аристократизме, которые будут повторяться на протяжении последующих десятилетий.
В 1787–1788 годах средние антифедералисты, возможно, и проиграли борьбу за ратификацию Конституции, но они выиграли риторическую битву за роль народа в общественной жизни.
Американцы были настолько взволнованы успешной ратификацией Конституции, что на мгновение забыли о глубоких разногласиях, существовавших между ними и между различными штатами и секциями. Социальная вражда была отброшена, и джентльмены, механики и другие средние слои населения вместе праздновали принятие Конституции, смешивая свои ряды на парадах «в истинно республиканском стиле». Несмотря на то что два штата — Северная Каролина и Род-Айленд — всё ещё находились вне Союза, американцы встретили ратификацию Конституции с большим единодушием, чем когда-либо со времён Декларации независимости. «Дело сделано!» — заявил Бенджамин Раш в июле 1788 года со свойственным ему импульсивным энтузиазмом. «Мы стали нацией». (Он сказал это, несмотря на то, что Конвент исключил все упоминания слова «национальный» в Конституции). Создание Конституции, сказал Раш, вызвало «такой прилив радости, который редко ощущался в каком-либо веке или стране». Она представляла собой «триумф знания над невежеством, добродетели над пороком и свободы над рабством». Поскольку пятая часть населения Америки всё ещё находилась в рабстве, ирония в этой последней фразе была упущена Рашем, по крайней мере, на данный момент.
Раш был не единственным энтузиастом. Хотя Вашингтон не верил, что народ Соединённых Штатов стал нацией, и даже считал, что он далёк от этого, он отказался от своего прежнего пессимизма и с нетерпением ждал лучших дней, потакая «увлекательной, возможно, восторженной идее, что, поскольку мир гораздо менее варварский, чем раньше, его улучшение должно быть прогрессивным». Повсюду американцы видели, что их «восходящая империя» наконец-то исполняет обещания Просвещения.
Восстание североамериканских колоний произошло в благоприятный момент в истории Запада, когда по обе стороны Атлантики витали надежды на либеральные и благожелательные реформы и переделку мира заново. То, что Американская революция произошла в самый разгар того, что позже стали называть Просвещением, сыграло решающую роль: это совпадение превратило то, что в противном случае могло быть простым колониальным восстанием, во всемирно-историческое событие, обещавшее, как отмечали Ричард Прайс и другие
