Семья... Проходите, не задерживайтесь, вам еще нужно успеть в зоопарк... Мама, не смотри так на дочку, она когда-нибудь тоже постареет, и вы обе будете ревниво одергивать внучку, засмотревшуюся на уличного музыканта... Он-то не постареет... Мы, у. м. – заговоренные...
Вот своя публика... Хипари и панки... Хип-хоп или как вас там... За что пьем, ребята? Правильно. За это и я с вами накачу... А заборчик между нами – фигня, не так ли? Хоть и строили его десять лет... Перепрыгнуть такой верхом на бутылке – плевое дело...
Священник... Работяги... Новые... Старуха под зонтиком... Что, давит небо-то? Понимаю... Бомжи, алкашня, полынь-трава...
А вот и Она...
Кто-нибудь принесет мне пепельницу?!
Там же, 17 часов 21 минута, девятый бокал коньяка (в общем, ничего, если в ладошке разогреть как следует и не дышать носом, когда пьешь).
– Ну, что, фарца горемычная? Продал-таки майку... Ну, слава Богу... Еще полчасика – и можно домой, к телке под брюхо. Да знаю я, что она – баба классная, просто издергана выше крыши – и прикинуться надо, и накатить под вечер, и сходить проветриться в приличное место. Все я понимаю... Не серчай... Каждый крутится, как белка, а колеса – кому какое судьба нарисует, в таком и крутись... Я бы и сам у тебя матрешку прикупил – просто, чтобы построить ее, вместе с приплодом, на полке в тире и... Да денег нет...
А, вот и фэт-шоу кэйминг бэк... Привет, толстомясые! Что, выписать вам по первое число поцелуйчиков? Ей Богу, стоит... Обеим сразу... Разодрать шорты, заголить холмы и припасть к истокам... И ведь, небось, затрясутся хляби телесные от страсти негринписовской... А потом войти, растолкав излишки плоти, в святая святых и толкаться там, как в трамвае, переминаясь с кургана на курган... И чтобы закричали обе, сразу или по очереди, чтобы землятресениюподобнодрожаламебельусоседейигансиз мюнхенскойпивнушкиутерзавистливоусы...
А вот и пани из Зажопинских Выселок, идет неровно, припав к кавалеру, инстинктивно оглаживая его самое сильное место... Сильное место колышется, давно уже боясь невольным шептуном спугнуть с себя суховатую бабочку панночкиной ручки... По всему видать, что мирный договор уже заключен, и, не попадись по дороге прыткий коридорный, завершится подписанием акта капитуляции под храп частично бодрствующей плоти...
А, вот и ты, моделька... Ты на меня не серчай за то, что наговорил... Я понимаю, ты ни в чем не виновата... Тебя такой сделали, на потребу... Измяли, испохабили, склеили по новой – и давай потреблять... блять... блять... Я знаю, недавно ты плакала в «Кодаке», когда вместе с синим мальчиком хоронила в бездне свое детство... А потом заглатывала, как удав, этот огромный, пахнущий черт-знает-чем, неродной кусок вражьей плоти... И потом пила мартини, глядя в окно на рассвет, заплутавший в верхушках деревьев... Бедная богатая девочка...
Семья... Почему вы еще не в зоопарке?... Впрочем... Что я говорю? Все мы здесь – в зоопарке... Какие у вас чудесные дети! Не позвольте им вырасти в таких, как мы с вами...
Тусовщики, не проходите мимо. Еще по одной? Легко. А еще? А еще? Нет, этот аккорд ты берешь неправильно... Вот, смотри, здесь нужно мизинец поставить на третий лад, тогда зазвучит вкуснее...
Священник... Работяги... Новые... Старуха под зонтиком... Бомжи, алкашня, полынь-трава...
А вот и Она... возвращается...
Кто-нибудь даст мне, наконец, пепельницу или нет?...
Там же, 19 часов ровно, последняя рюмка водки.
А где, вообще, все?
Платья, юбки, шорты, ботинки, зонтики, майки, жилеты, туфли, брюки, шляпы... И еще... Фотоаппараты, видеокамеры, сотовые телефоны, очки, сигареты, деньги, деньги, деньги... Кто принес сюда столько предметов? Почему они все движутся? И куда делись люди? Эй! Люди!
Люди! Куда вы спрятали Ее? Я жду ее уже столько часов... Месяцев... Лет... Она же только что была здесь! Кто из вас увел Ее? Ты, белый жилет? Или ты, серый галстук? Отдайте Ее мне, Она – не ваша. Она моя, и никогда не будет ничьей больше... Даже если будет... Даже если ничьей...
Мне больно... Я подыхаю от любви! Вам случалось, мисс Юбка? А вам, мистер Семейные-Трусы-Из-Под-Рубашки? Случалось вам подыхать от любви? По глазам вижу, что нет...
Мне нужна только Она. Я еще успею простить и полюбить вас всех, только отдайте Ее мне!..
И кто-нибудь, блядь, принесет мне, наконец, пепельницу?!..
Эротический этюд # 18
Во-первых, шел дождь...
Если бы дождь умел идти хлопьями, как снег, я бы сказал, что он идет хлопьями. Как иначе назвать эти тяжеленные свинцовые капли, забивающие гвозди в подоконник и взрывающиеся в лужах, покрывающие ветряночной сыпью всю асфальтовую кожу старого Города...
Во-вторых, был дом, в котором была комната, в которой был диван, на котором сидела Она – голая, пьяная и несчастная. А еще был мальчик – тоже голый, пьяный и несчастный. И муж, где-то в другом месте – одетый, пьяный и несчастный.
Еще был разговор незадолго, в котором упоминались плюсы и минусы развода, в котором были поставлены точки над А, в котором было дано разрешение на умеренное, не выходящие за рамки, буйство. И Она, по привычке взяв зонтик, которого брать не следовало, вышла в дождь.
Грешить.
Чтобы сохранить и спасти.
Мальчик попался сразу. Долго ли искать таких, с хуем наперевес, мальчиков, которыми полна любая улица в любом городе... Нет, конечно... Не долго.
Он стоял на остановке. Он попросился под зонтик. Он хорошо улыбался, открывая немножко чистой души и много белых зубов. А главное – он был Первым Встречным. Что и требовалось доказать.
Опустим формальности с квартирой, телефонными звонками, покупкой вина и закуски. Вы сами сможете рассказать об этом лучше меня.
Они остались одни, в незнакомой для Нее квартире, обжитой, не из тех, что сдаются внаем. Они позвали на помощь Джо Дассена, и он пришел, улыбчивым ковбойским зомби затаившись в тихих колонках. Они выпили вина, много, бутылку залпом, потом Мальчик сбегал еще за одной, они выпили и ее.
И вот они сидят, голые, в полутемной комнате, полной тихой музыки и громких воспоминаний.
Им пора заняться любовью. Ему пора начать целовать ее губы, грудь, живот... Ей пора откинуться назад, раздвинуть ноги и получить то, на что давно уже пришло почтовое уведомление Времени.
Но он медлит. И она благодарна ему за это.
А по подоконнику все колотит и колотит дождь. Плохой дождь. Цинковый дождь.
Цинковый, цинковый...
Он обнимает ее. Она вдруг понимает, что замерзла в этой чужой комнате, и прижимается к его теплому боку. Он целует ее в губы, она удивленно отвечает, начиная дрожать от этого, такого простого и такого забытого ощущения... Новые губы. Новый любовник... Когда это было в последний раз? Она улыбается, он, почувствовав напряжение губ, впивается в них, чтобы вернуть ускользнувшую мягкость...
Она распускает губы, лицо, тело – как старый свитер, вытягивая по ниточке-нерву всю заботливо связанную ложь последних лет... Он, почувствовав ее слабость, начинает заполнять ее, как вода – пробоину в трюме, топя корабль и утверждая море...
Она тает в его руках... Она позволяет делать с собой что угодно, но ничем, слышите, ничем не помогает своему новому хозяину... Ей не хорошо и не плохо. Ей свободно и непонятно...
Цинковый, цинковый, цинковый дождь...
Он целует ей грудь. Мимоходом она отмечает, что это нужно делать помягче, и острый терпеливый язычок нужен совсем в другом месте, а не здесь, но, не желая мешать происходящему таинству, молчит... Ее соски против воли напрягаются – и тут же к ним приникают невесомые фантомы, болезненные порождения памяти... Сначала дочка, потом сын – они терзают ее бедный, потемневший, растрескавшийся, совсем не девичий сосок своими жадными деснами... Она в страхе отодвигается, и мальчишка замирает на мгновение, ничего не понимая...
А у нее в глазах – белые стены, грубые добрые тетки-медсестры, первый крик, боль, боль, боль...
Цинковый, цинковый, цинковый...
И муж за окном – смешной, неуклюжий, топчется по снегу, с синяками под глазами после бессонной ночи...
Мальчик спускается вниз, он целует ей живот, а она, настроенная на другую волну, отзывается непонятными судорогами... Эти полосы, это огромное безобразное пузо, эта боль, рвущая на части... Чья она? Кто ее хозяин, этой боли? Она? Муж? Новорожденное чадо?...
Мальчик идет дальше, он доходит до губ и целует их – сильно, страстно... Она, уплывая по привычке, ловит себя за хвост, чтобы остаться здесь, с этими воспоминаниями, которые вдруг стали для нее бесконечно дороги... Но мальчишка знает свое дело, язычок тверд и неутомим, уже и пальчик замаячил на горизонте пиратским парусом... безошибочно ищет и находит свои гавани...
Форменная катавасия чувств... Она тает и горит, деревенеет в судороге и растекается по постели мороженым... Приторно, сладко, больно, забыто, непонятно, желанно, омерзительно...
Цинковый, цинковый, цинковый...
Вдруг она понимает, что это – уже не пальчик... И весь он, каменный мальчишка, навис над ней беспощадно и ласково, и движется в такт песни, тенями расползающейся по стенам... И она отвечает ему, медленно, как во сне... да ведь это и есть сон...
