которого я забеременела. Участковый – бездельник, потому что кроме предупреждений на словах он ничего не мог сделать. И те хмыри виноваты, которые с выпивкой ко мне приходили. Им уже по двадцать и тридцать лет, а мне четырнадцать было, зачем наливали мне? И когда Леночка горела, они слышали ее вопли, от которых мне даже плохо стало, почему же не остановили меня, не спасли мою дорогую доченьку? Все – гады! Всех ненавижу! Все виноваты в том, что я на десять лет села в колонию. Такое мое сочинение. А теперь что хотите ставьте, плевать».
Я вышел на балкон. С восьмого этажа хорошо виден был старый Мелитополь, узкие улочки, приземистые дома и высокие степы на самой окраине... Вышки с охранниками, прожекторы вдоль всего периметра. Там, за стеной, Гукова и Бондарь. Но там есть еще и Водолажская, Кузовлева, Чичетка, Шумарина, Дорошенко. Хотя бы даже для них нужно продолжать работать. Ведь их, я надеялся, можно еще спасти.
Вернувшись в комнату, читаю сочинения, все подряд.
Чичетка: «Нет, я не виню маму, но в какой-то мере все началось от нее. Она работала экскурсоводом, часто ездила в командировки. Оставляла мне немало денег. Одной в доме было скучно. Начали приходить подруги, друзья... Напившись, мы шли на танцы, там устраивали драки, одну чувиху ограбили... Я до сих пор не пойму, почему в этом участвовала, тем более что у меня дома все есть».
Кошкарова: «Мою мать убил отчим. Мы похоронили ее вдвоем со старшей сестрой, которая потом запила, загуляла. Я тоже шла по ее пути. Думаю, вина началась с моего отчима: если бы он не убил мать, я бы не пошла на улицу. И отца родного вина есть. Почему он бросил нас? Я разыскала его уже пятнадцатилетней, просила взаймы немного денег, так он чуть не спустил меня с лестницы, обозвав всяко-разно».
Шумарина: «Виноваты многие. Те, кто тянет девушку в постель и не думает о последствиях для нее. Те, кто должен был объяснить мне, чем такой разврат может кончиться. Врачи виноваты, которые отказались делать аборт. Разве мне много радости, если по-честному, что так все вышло и у меня уже есть ребенок, который в детском доме. Лучше бы я жила, как все нормальные девушки, и вышла замуж, как все...»
Корниенко: «Знали бы вы, сколько красивых легенд ходит среди молодежи о колониях, о законах преступного братства и прочее. У меня путь сюда начался от любопытства. К тому же в нашем дворовом мире в особом авторитете те молодые люди, которые побывали в колонии, срок тянули, вот и я решилась на преступление. Ну, посадят, думала, страшно разве?»
Водолажская: «Отстаньте! Моей вины никакой, ведь знаете! Судья виновата, я незаконно получила срок».
Дорошенко: «Вина эта прежде всего моя. Воровать меня никто не учил: ни мама, ни учителя. В шестом классе я совершила первую кражу, взяла кошелек у учительницы, и меня поставили на учет в милиции. Не потому украла, что нужны были деньги или из озорства, – просто очень ненавидела ту учительницу. Все меня начали терроризировать, обзывать грубыми словами, давать подзатыльники, а я начала убегать из школы. Потом мать перевела меня в другую школу, но прежние учителя и там достали, рассказали, что я воровка. Я, конечно, не воровала поначалу. И все равно все пропажи списывались на мой счет. Я в защиту себя устраивала драки, снова начала пропускать уроки. Ничего не помогало, и я в самом деле начала воровать: отвечать – так за свои проступки, не за чьи-то».
Кузовлева: «В школе скучно. Пока будет так продолжаться, пока в подвалах и на чердаках будет интереснее, чем в школе, не справиться вам с преступностью несовершеннолетних.
О зоне много было разговоров в нашем кругу. По рассказам друзей колония не пугала, даже интересно было попасть сюда на год-два, чтобы увидеть своими глазами. Правда, участковый иногда сочинял о зоне всякие небылицы, но стоило мне посмотреть, пообщаться с теми, кто вышел из колонии – выглядят физически крепкими, бодрыми, жизнерадостными, будто после курорта, – и нет больше веры его словам. Но теперь-то я уж знаю, какой это курорт. Теперь я поняла, что колония – это жуть... Волком бы выла, стены грызла – да что толку! Неужели и я, когда выйду, буду рассказывать о колонии так, чтобы и другим сюда захотелось. Наверное, буду, не смогу идти против течения, указанного неписаными законами преступного мира.
Я знаю, что вы пишете книгу о колонии. У меня просьба: пишите всю правду, какой бы некрасивой иногда она ни казалась».
5
Но самое неожиданное, оригинальное сочинение написала Цирульникова. Если работы Гуковой и Бондарь – это закономерная реакция на наш трудный разговор с Надеждой Ивановной Минеевой, то сочинение Цирульниковой я намеренно отложил напоследок. Особое внимание – Яне, ибо не Чичетка, а именно она, Цирульникова, была истинным лидером в коллективе отделения, с нее брали пример, в большинстве негативный, ей беспрекословно подчинялись воспитанницы. Я почти с первых дней чувствовал патологическое неприятие надменной и заносчивой Цирульниковой, но тщательно скрывал в себе это чувство. Подсознательно не верил, сомневался в каждом ее слове, чувствовал, что Цирульникова человек насквозь лживый. И вот ее сочинение.
«А что виновных искать! Гуляли мы толпой по массиву. Иногда на хату чью-нибудь заскочим – укололись по-быстрому и разбежались. А то занычилнсь как-то на девятый этаж, к малолетке одной по имени Елена... Чувствую, уже бежать надо, а чуваки, вижу, по очереди к ней в спальню ныряют, не выманить. «Идиоты, ору, погнали отсюдова, пока менты не спалили». Не внимают. Так я одна сорвалась, береженого бог бережет...
А в другой раз эта принцесса Елена совсем обнаглела: в моем присутствии начала с ребятами, как вы это называете, половую связь в извращенной форме. «Зараза, говорю ей, что же ты делаешь?» А она мне: «Можно подумать, ты не такая!» – «Курва!» – говорю. А она: «Перестань девочку изображать, могу поделиться, комнат много». Не выдержала, заехала ей ногами в рожу. Ногами, потому что руки марать не хотела об эту скотину. «Ну, падло, теперь весь город о тебе узнает!» – пообещала я Ленке, о чем теперь больше всего жалею. Утром за мной приехали. Увидела в машине эту стерву,
