Кобер также совершила много более крупных открытий, которые пролили свет на внутреннее устройство линейного письма Б и повлияли на успех Вентриса. Ее работа выглядит как инструкция к археологической дешифровке, необходимая для линейного письма Б, как учебник для случая “неизвестная письменность + неизвестный язык”. “У нас нет подсказок, какой язык скрывается за письменностью минойцев, – заявила Кобер в 1948 году на лекции в Йельском университете. – Все, что у нас есть – оставленные ими надписи… и символы… Чтобы двигаться вперед, необходимо развивать грамматологию”. Это как раз та наука, которую Кобер одной из первых начала конструировать.
Никто не поверил Алисе Кобер, когда она в год окончания Колледжа им. Хантера заявила, что минойская письменность – дело всей ее жизни. Шел 1928 год. На первый взгляд Кобер казалась малообещающим кандидатом для решения загадки, насчитывавшей уже почти 30 лет. Она была молода (ей едва исполнился 21 год) и хотя и специализировалась по классике, но не имела специальной подготовки в области исторической лингвистики. Кобер не обучалась ни археологии, ни статистике, ни какой бы то ни было другой дисциплине, необходимой для искусства дешифровки.
Кроме того, археологическая дешифровка с аурой бравады, безрассудства, со свойственной империализму энергичностью была заповедником обеспеченных мужчин-европейцев. А этой выскочке-американке, дочери иммигрантов-пролетариев, с ее фантазиями здесь было не место.
Однако Кобер систематически пополняла свой арсенал. Она с одержимостью Шампольона овладела рядом древних языков и письменностей, изучила археологию, лингвистику, статистику, а также (ради уяснения метода этих дисциплин) физику, химию, астрономию и математику. На это у нее ушло более десятилетия. И все ради того, чтобы подготовить штурм линейного письма Б.
В 1942 году двадцатилетний англичанин Майкл Вентрис, еще молодой, но уже страстно интересовавшийся критской письменностью, отмечал, что “наверняка сейчас нет Шампольона, который тихо, в своем углу” работает над разгадкой линейного письма Б. Но такой человек был: по другую сторону Атлантики, за обеденным столом в скромном бруклинском доме, с вечной сигаретой и логарифмической линейкой работала Алиса Кобер. Она, как и Шампольон в свое время, выбрала научную строгость, а не дерзкие наскоки на древнюю письменность. В детективной истории дешифровки линейного письма Б Кобер сыграла роль невозмутимого Холмса среди Лестрейдов – эксперта, который собирает критически важную информацию после того, как нетерпеливые предшественники ее проигнорировали. И это было логично: наслаждавшаяся в свободное время детективами, она могла привнести в дешифровку “метод и порядок”, которые так высоко ценила.
Алиса Элизабет Кобер родилась в Манхэттене 23 декабря 1906 года. Ее родители, Франц и Катарина Кобер, приехали из Венгрии в начале 1906 года. Супруги поселились в Верхнем Ист-Сайде, в Йорквилле, традиционно населенном немцами и венграми. В материалах переписи населения Франц числился обойщиком, а после – управдомом. Сын Уильям родился у Коберов через два года после рождения Алисы.
О юности Кобер сохранилось мало сведений. Она посещала школу при Колледже им. Хантера – одну из элитарных средних школ, которая, как и сам колледж, тогда была женской. Летом 1924 года она заняла третье место среди 115 нью-йоркских старшеклассников в конкурсе штата. Приз – 100 долларов (около 1300 долларов в нынешних ценах) ежегодно в течение четырех лет – стал, несомненно, подспорьем для небогатой семьи. Той осенью Кобер поступила в Колледж им. Хантера, где участвовала в деятельности Клуба изучения античности и Немецкого клуба.
Даже в колледже, известном блестящими ученицами, Кобер выделялась. “Студенткой она произвела на меня впечатление серьезным подходом к работе, а еще более – независимостью суждений, которые позволили ей не принимать утверждения учителей на веру, не подвергнув их критическому анализу, – напишет позднее преподаватель-классик Эрнст Рейс. – Еще более ценная ее черта – интеллектуальная честность, которая позволяла ей с готовностью пересмотреть свое мнение, если она убеждалась в правильности противоположной точки зрения”.
В Колледже им. Хантера Кобер записалась на курс по быту Древней Греции и, кажется, именно там познакомилась с минойской письменностью. В 1928 году ее приняли в общество Фи-бета-каппа. Год она заканчивает с лучшими результатами по латыни и с несколько более скромными – по греческому, однако из-за невысоких оценок по физкультуре диплом с отличием оказался недосягаем. Кобер поступила в магистратуру Колумбийского университета и в 1929 году получила степень магистра античной филологии, а в 1932 году – ученую степень по античной филологии.
Прохождение Кобер через аспирантуру, по любым меркам стремительное, было тем более впечатляющим, что все это время она работала: сначала заменяла учителя латыни в школе при Колледже им. Хантера, а после преподавала в том же колледже латинский и греческий языки. В 1930 году (за два года до окончания аспирантуры) Алиса Кобер, которой не было тогда и 24 лет, получила место преподавателя в только что открывшемся Бруклинском колледже с годовым жалованьем 2148 долларов (современный эквивалент – чуть менее 30 тыс. долларов).
Археолог Ева Бранн, которая в конце 40-х годов училась в Бруклинском колледже, вспоминала в 2005 году о сдержанности и строгости Кобер:
Она была, так сказать, категорически невзрачной… Носила мешковатую, старомодную одежду, платья; что-то лиловое… У нее была коренастая фигура, покатые плечи, подбородок сильно выдавался вперед, прическа требовала минимального “техобслуживания”, глаза за стеклами очков вгрызались в тебя и недобро сверкали. Ее манера вести занятия была сознательно лишена любого драматизма. Никакой театральности, а только требование точности. Не могу сказать, помню ли я это благодаря наблюдению или уже позднее сделала вывод, что ее лекции были очень хорошими, сильными и наполненными материалом, но я знаю, что очень любила их.
К людям, чей ум Кобер не уважала (а таких было много), она теряла всякий интерес. В 1947 году в письме к коллеге она излила свое презрение на Бедржиха Грозного. Этот выдающийся чешский лингвист сделал себе имя дешифровкой хеттского письма в 1915–1917 годах и затем попытками справиться с минойским. “Кажется, все нянчатся с Грозным, – писала Кобер. – Я думаю, это оттого, что… никто и подумать не мог, что человек с репутацией Грозного может быть так глуп”.
Однако она безжалостна и к себе. В 1947 году она отправила редактору журнала “Классикал уикли” свою лекцию о критской письменности, которую тот запросил для публикации:
Когда вы писали мне в мае 1946 года, я ответила, что не считаю, что это стоит публиковать… Мне по-прежнему кажется, что эта вещь не совсем для “Классикал уикли”, хотя она не так плоха, как я думала тогда… К этой теме, как вы скоро поймете, у меня очень сильная эмоциональная привязанность, а эмоции и наука несовместимы.
Кобер жила своей работой. Она никогда не была замужем, и нет свидетельств, что она была когда-либо влюблена. После смерти отца (от рака желудка) в 1935 году и с уходом из семьи повзрослевшего брата она жила с матерью в доме, который купила в бруклинском районе Флэтбаш. Вечер за вечером, после занятий и проверки студенческих работ, она приступала к делу всей своей жизни: к дешифровке линейного письма Б.
Кобер не готовила и не читала лекций о линейном письме Б до начала 40-х годов, но ее бумаги свидетельствуют, что она начала решать задачу задолго до этого. “Я работаю над задачами, которые передо мной ставит минойская письменность… уже около десяти лет и иногда чувствую себя одинокой”, – написала она в январе 1941 года редактору “Американского археологического журнала” Мэри Свиндлер.
В дешифровку линейного письма Б, в отличие от Эванса, пользовавшегося нестрогим, построенным на разрозненных наблюдениях методом, Кобер привнесла рационализм. Начала она в 30-х годах с анализа частоты встречаемости. Она собирала для каждого знака письменности статистику “того же рода, которая используется при дешифровке и декодировании секретных сообщений”.
Всякий, кто пытался решить криптограмму в воскресной газете, сталкивался с анализом частотности. В простом случае анализ предполагает подсчет количества повторений каждого знака в отдельных контекстах. Если текст достаточно длинный, частота употребления того или иного знака отражает частоту его употребления в языке в целом. Именно при помощи анализа частотности Шерлок Холмс прочитал зашифрованное сообщение в рассказе “Пляшущие человечки”. (Шрифт здесь несколько отличается от оригинала, но содержание сообщения то же):
Холмс пояснил доктору Ватсону и инспектору полиции: “Как вы знаете, Е – наиболее часто встречающаяся буква в английском алфавите, и ее наличие так заметно, что даже в коротком сообщении мы ожидаем увидеть ее неоднократно”. Холмс сразу понял, что чаще прочих употребляемый в шифре знак – это Е. Что касается остальной части алфавита, “то, грубо говоря, T, A, O, I, N, S, H, R, D и L – вот последовательность, в которой появляются буквы”. (Сообщение гласило: “Илси, готовься к смерти”. К счастью, женщина осталась в живых.)
