1945
Ласточка
Сквозь года, и радость, и невзгодывечно будет мне сиять одната весна сорок второго года,в осажденном городе весна.
Маленькую ласточку из жестия носила на груди сама.Это было знаком доброй вести,это означало — «жду письма».
Этот знак придумала блокада:знали мы, что только самолет,только птица к нам до Ленинградас милой-милой Родины дойдет…
…Сколько писем с той поры мне было!Отчего же кажется самой,что доныне я не получиласамое желанное письмо?
Чтобы к жизни, вставшей за словами,к правде, влитой в каждую строку,совестью припасть бы, как устамив раскаленный полдень к роднику.
Кто не написал его, не выслал?Счастье ли? Победа ли? Беда?Или друг, который не отыскани не узнан мною навсегда?
Или где-нибудь доныне бродитто письмо, желанное как свет,ищет адрес мой, и не находит,и, томясь, тоскует: где ж ответ?
Или близок день — и непременнов час большой душевной тишиныя приму неслыханной, нетленнойвесть, идущую еще с войны?
О, найди меня, гори со мноюты, давно обещанная мневсем, что было, — даже той смешноюласточкой, — в осаде, на войне…
1946
Мой дом
А в доме, где жила я много лет,откуда я ушла зимой блокадной,по вечерам опять в окошках свет.Он розоватый, праздничный, нарядный.
Взглянув на бывших три моих окна,я вспоминаю: здесь была война.
О, как мы затемнялись! Ни луча…И все темнело, все темнело в мире…Потом хозяин в дверь не постучал,как будто путь забыл к своей квартире.Где до сих пор беспамятствует он,какой последней кровлей осенен?
Нет, я не знаю, кто живет теперьв тех комнатах, где жили мы с тобою,кто вечером стучится в ту же дверь,кто синеватых не сменил обоев —тех самых, выбранных давным-давно…Я их узнала с улицы в окно.
Но этих окон праздничный уюттакой забытый свет в сознанье будит,что верится: там добрые живут,хорошие, приветливые люди.
Там даже дети маленькие естьи кто-то юный и всегда влюбленный,и только очень радостную вестьсюда теперь приносят почтальоны.И только очень верные друзьясюда на праздник сходятся шумливый.Я так хочу, чтоб кто-то был счастливымтам, где безмерно бедствовала я.
Владейте всем, что не досталось мне,и всем, что мною отдано войне……Но если вдруг такой наступит день —тишайший снег и сумерек мерцанье,и станет жечь, нагнав меня везде,блаженное одно воспоминанье,и я не справлюсь с ним и, постучав,приду в мой дом и встану на пороге,спрошу… ну, там спрошу: «Который час?»или: «Воды», как на войне в дороге, —то вы приход не осуждайте мой,ответьте мне доверьем и участьем:ведь я пришла сюда к себе домой,и помню все, и верю в наше счастье…
1946
Стихи о любви
«Я тайно и горько ревную…»
Взял неласковую, угрюмую,с бредом каторжным, с темной думою,с незажившей тоскою вдовьей,с непрошедшей старой любовью,не на радость взял за себя,не по воле взял, а любя.
1942
«Я тайно и горько ревную…»
Я тайно и горько ревную,угрюмую думу тая:тебе бы, наверно, другую —светлей и отрадней, чем я.
За мною такие утратыи столько любимых могил.Пред ними я так виновата,что если б ты знал — не простил.Я стала так редко смеяться,так злобно порою шутить,что люди со мною боятсяо счастье своем говорить.Недаром во время беседы,смолкая, глаза отвожу,как будто по тайному следудалеко одна ухожу.Туда, где ни мрака, ни света —сырая рассветная дрожь…И ты окликаешь: — Ну, где ты? —О, знал бы, откуда зовешь!
Еще ты не знаешь, что будуттакие минуты, когдатебе не откликнусь оттуда,назад не вернусь никогда.
Я тайно и горько ревную,но ты погоди — не покинь.Тебе бы меня, но иную,не знавшую этих пустынь;до этого смертного лета,когда повстречалися мы,до горестной славы, до этойполсердца отнявшей зимы.
Подумать — и точно осколок,горя, шевельнется в груди……Я стану простой и веселой, —тверди ж мне, что любишь, тверди!
1947
Из цикла «Испытание»
Испытание
…И снова хватит силувидеть и узнать,как все, что ты любил,начнет тебя терзать.И оборотнем вдругпредстанет пред тобойи оклевещет други оттолкнет другой.И станут искушать,прикажут: — Отрекись! —И скорчится душаот страха и тоски.И снова хватит силодно твердить в ответ:— Ото всего, чем жил,не отрекаюсь, нет! —И снова хватит сил,запомнив эти дни,всему, что ты любил,кричать: — Вернись! Верни…
1938
Родине
Все, что пошлешь: нежданную беду,свирепый искус, пламенное счастье, —все вынесу и через все пройду.Но не лишай доверья и участья.
Как будто вновь забьют тогда окнощитом железным, сумрачным и ржавым…Вдруг в этом отчуждении неправомнаступит смерть — вдруг станетвсе равно…
1939
Ответ
Друзья твердят: все средства хороши,чтобы спасти от злобы и напастихоть часть трагедии, хоть часть души…А кто сказал, что я делюсь на части?
И как мне скрыть — наполовину — страсть,чтоб страстью быть она не перестала?Как мне отдать на зов народа часть,когда и жизни слишком мало?
Нет, если боль, — то вся душа болит,а радость, — вся пред всеми пламенеет.И ей не страх открытой быть велит,ее свобода — то, что всех сильнее.
Я так хочу, так верю, так люблю.Не проявляйте жалкого участья.Я даже гибели своей не уступлюза ваше принудительное счастье.
1949
Тот год
…И я всю жизнь свою припоминала,и все припоминала жизнь моя в тот год,когда со дна морей, с каналоввдруг возвращаться начали друзья.
Зачем скрывать — их возвращалось мало.Семнадцать лет — всегда семнадцать лет.Но те, кто возвращались, — шли сначала,чтоб получить свой старый партбилет.
Я не прибавлю к этому ни звука,ни вздоха даже: заново живем.Ну, что ж еще? Товарищ, дай мне руку!Как хорошо, что мы опять вдвоем.
1954
Побратимы
Михаилу Светлову
Мы шли Сталинградом, была тишина,был вечер, был воздух морозный кристален.Высоко крещенская стыла лунанад стрелами строек, над щебнем развалин.
Мы шли по каленой гвардейской земле,по набережной, озаренной луною,когда перед нами в серебряной мгле,чернея, возник монумент Хользунова.Так вот он, земляк сталинградцев, стоит,участник воздушных боев за Мадрид…
И вспомнилась песня как будто б о нем,о хлопце, солдате гражданской войны,о хлопце, под белогвардейским огнеммечтавшем о счастье далекой страны.Он пел, озираяродные края:«Гренада, Гренада,Гренада моя!..»
Но только, наверно, ошибся поэт:тот хлопец — он белыми не был убит.Прошло девятнадцать немыслимых лет, —он все-таки дрался за город Мадрид.И вот он — стоит к Сталинграду лицом,и смотрит, бессмертный, сквозь годы, сквозь буритуда, где на площади Павших Борцовиспанец лежит — лейтенант Ибаррури.
Пасионарии сын и солдат,он в сорок втором защищал Сталинград.он пел, умирая за эти края:«Россия, Россия,Россия моя…»
И смотрят друг другу в лицо — на века —два побратима, два земляка.
1952
