Читаем без скачивания Продать душу - Елена Вахненко

Запнувшись, девушка порозовела и оборвала себя на полуслове. Избегая моего взгляда, она сделала торопливый глоток вина и, судорожно закашлявшись, вынула кружевной измятый платочек и спрятала в нем лицо. Я смотрел на нее с восхищением и нежностью, боясь поверить мелькнувшей мысли: неужели Белла больше всего боялась узнать, что погиб именно Я? Неужели я сумел произвести на нее благоприятное впечатление?.. Впрочем — почему бы и нет? Я отнюдь не урод, да и вообще, принадлежу совсем иной эпохе и, наверное, представляюсь ей почти инопланетянином.

— Я ужасно выгляжу, — вдруг сообщила ученица Дона с легким смущением. Эти слова настолько не соответствовали действительности, что я не удержался от смешка. Мне-то она как раз больше понравилась такой, как сейчас: по-утреннему встрепанной, мягкой и совсем юной…

— Ерунда! — убежденно заявил я.

Белла улыбнулась, на щеках выступил легкий румянец, а зеленые глаза сверкнули озорством. Я в свою очередь отпил из собственного бокала и осторожно спросил:

— А каким чудом тебя занесло к Дону? Как ты умудрилась стать колдуньей?

Белла насупилась и исподлобья взглянула на меня:

— Ты действительно хочешь знать? — поймав мой утвердительный кивок, недовольно заметила: — Но тогда и тебе придется поведать мне свою историю…

— Разумеется! — с жаром пообещал я, весь обратившись в слух.

Девушка, закусив губу, около минуты смотрела в одну точку на столе, будто надеялась отыскать свою историю в виде вышивки на узорчатой скатерти. Потом тряхнула головой, словно собравшись с силами; густая масса красно-золотых кудрей разметалась по ее лицу. Миндалевидные глаза колдуньи вспыхнули решимостью, голос зазвучал спокойно и уверенно, взгляд же оставался расфокусированным:

— В мире, где я родилась и прожила двадцать три года, огромная власть принадлежит Инквизиции. Думаю, ты знаешь, что представляет собою эта… организация, — я кивнул, однако Белла и не подумала взглянуть в мою сторону и монотонно продолжала речь. Чувствовалось, что вспоминать те далекие события девушке не очень приятно. Я уже почти пожалел о своей просьбе, и только острое желание узнать немного больше о начинающей колдунье помешало мне сжалиться и прервать ее. — Там, где я жила, опасно заниматься наукой, еще опаснее — философией, потому что философы нередко попадают на костер как еретики. А уж если ты вдобавок женщина… притом — красивая женщина… и безрассудно относящаяся к предупреждениям родственников… не скрывающая своих увлечений… тогда аутодафе почти неизбежно. Спасти может только чудо, и, впрочем, оно-то меня и спасло.

Тут Белла слегка улыбнулась и впервые взглянула на меня. Улыбка получилась немного печальной, но даже она придала бледному лицу девушки дополнительное очарование.

— Я вела безбедную вольную жизнь, — призналась рыжеволосая колдунья после минутной паузы, в течение которой мы с особенным пониманием смотрели друг другу в глаза. Теперь же Белла вновь уткнулась взглядом в вышитую скатерть на столе. — Совсем девчонкой, пятнадцати лет, меня выдали замуж за состоятельного престарелого графа. Родители стремились таким образом убить двух зайцев: во-первых, он был выгодной партией, а во-вторых… во-вторых, они лелеяли надежду, будто я смогу остепениться, обзавестись детьми…

— И как? — внезапно севшим голосом спросил я. — Что-нибудь сбылось?

Она вновь подняла голову и улыбнулась уже веселее. Я, не выдержав, улыбнулся ей в ответ, хотя настроение к этому не располагало.

— Полагаешь, я могла остепениться? — с иронической усмешкой осведомилась девушка. — О детях я боялась и помыслить, и потому ночами сбегала от мужа. К тому же, близость с ним меня в восторг не привела. Я все представляла как-то иначе… Несколькими годами позднее я убедилась, что можно получать удовольствие от любовной игры, более того — существуют специальные средства, позволяющие забыть о детях до того момента, когда по-настоящему решишься стать матерью. В моем мире ничего такого нет…

Я насупился, слышать о ее любовном прошлом мне было почему-то неприятно. Белла, не замечая моей гримасы, хладнокровно продолжала:

— Муж пробовал меня запирать в спальне, но я выбиралась через балкон, спускаясь по лозе винограда. И это, учти, с третьего этажа! Обожала встречать рассвет где-нибудь на лоне природы… Любила верховую езду… Ничего в таком духе мой муж понять не мог, конечно…

В ее голосе прозвучало угрюмое сожаление, губы презрительно искривились… Вздохнув, Белла секунду молчала, раздумывая над своим повествованием, потом, хмурясь, возобновила рассказ:

— А еще его раздражали мои странные и подозрительные увлечения. Леди из моего круга свободное время коротали за чаепитием, сплетнями, вышивкой, чтением любовных романов и мемуаров… Следили за горничными, устраивали приемы… Я всегда ненавидела вышивать, приемы наводили на меня скуку, я могла выдержать разве что танцевальную часть, а читать предпочитала запретных авторов. Думаешь, они писали что-то откровенное, например, эротику? Ничего подобного! Просто идеи этих книг казались Инквизиции… скажем так, неблагонадежными. Все, что отступало от канонов веры, запрещалось. А мой супруг был страстным приверженцем правил и законов. Наверное, потому и сдал меня Инквизиции.

Я выронил бокал, пролив на себя все его содержимое, и теперь источал густой винный аромат. Впрочем, в то мгновение меня это мало заботило. Я изумленно и недоверчиво уставился на Беллу, с горечью встретившую мой взгляд.

— Тебя сдал твой собственный муж?! — хрипло уточнил я. Девушка кивнула, и я с негодованием воскликнул: — По-моему, именно таких следует сжигать на кострах!

Ведьмочка одобрительно хмыкнула и потянулась за ванильным печеньем. Пока она утоляла голод, я невидящим взглядом смотрел в одну точку, пытаясь осмыслить услышанное. Белла как будто моложе меня — наверное, что-то около двадцати пяти лет… но пережила, пожалуй, больше…

— Так или иначе, но меня поместили в специальную камеру с хорошим содержанием, — наконец заговорила девушка, и я, вздрогнув, вновь посмотрел на нее. — Я ведь из приличной семьи, так что мои родители постарались позаботиться обо мне. А моего мужа понять можно. Он просто трус. Наверняка опасался, что о моих увлечениях донесет кто-то другой, и тогда на костер пойдем мы оба.

— Тоже мне оправдание! — фыркнул я.

Белла пожала плечами:

— Согласна с тобой, но факт остается фактом. В конце концов, не все обладают смелостью. В общем, хотя камера и считалась хорошей, но для меня, привыкшей к избыточной роскоши и вседозволенности, наступили воистину кошмарные денечки. Во-первых, невозможность покинуть эти несчастные пять квадратных метров пространства. Во-вторых, скудная пища. Беднякам она могла показаться вкусной, но я-то всегда питалась нежнейшим мясом, искусно приготовленной рыбой, лучшими сортами сыра и хлеба, свежими овощами и фруктами, сластями из самых разных уголков планеты… Так что ограниченное меню меня мучило: картофельное пюре, какая-то пресная каша, черствый хлеб, жесткое мясо, приторные конфеты… Также меня угнетала невозможность поухаживать за собой. Холодная вода и мыло — вот и все, чем снабжали меня. А я не могла вообразить жизнь без лавандовой воды, душистой мыльной пены, румян, пудры и прочего… Но больше всего я страдала, конечно, из-за постоянных допросов.

Она вновь умолкла, на этот раз надолго, и на скулах у нее заиграли желваки. Казалось, Белла вспоминает что-то воистину ужасное, и у меня по коже невольно забегали мурашки. В памяти заскользили обрывочные сведения о жуткой книге «Молот ведьм». Неужели к этой нежной женщине применяли подобные меры? Как, в таком случае, она сумела сохранить свое очарование?

— Вначале они просто спрашивали, — голос девушки зазвучал напряженнее, глаза сузились. — Родители наняли для меня одного советчика… ты назвал бы его адвокатом… Но от его советов проку оказалось мало. Добился он только того, что Инквизиция сочла возможным применить ко мне более жесткие методы допроса, основанные, как ты наверняка понимаешь, на пытках. Для начала меня остригли чуть ли не налысо и перевели в камеру поменьше и победнее. Там уже содержалось немало страдалиц. Когда я их увидела… когда я поняла, что меня ожидает… Бедняжки не походили не только на женщин, но и на людей!

Я весь покрылся липким потом. В какое славное время я жил! Как, должно быть, ужасно, если запрещено по-настоящему думать, размышлять, искать…

— К счастью, до пыток дело не дошло. Дон появился как раз вовремя, чтобы я избежала всего этого кошмара. Он пришел ночью в своем черном плаще и предложил бежать. Не только мне — он спросил всех, кто находился тогда в камере. Решилась лишь я, хотя нас было шестеро.

— Но почему только ты?! — недоуменно поинтересовался я.