места) находившагося в распоряжении местичей, или мещан, города наши подчинялись
праву немецкому.
Замок, или грод, был резиденциею королевских чиновников, с их вооруженною
командою. Он посылал в поле сторожевые разъезды для наблюдения за Татарами. Он
судил и рядит подзамчан, людей замкового прйсуду, жителей королевских пригородов,
которые доставляли ему съестные припасы и отбывали урочные повинности. Он
взимал пошлины, по тогдашнему мыто и промыто *) с привозных и вывозных товаров.
В известные сроки, называвшиеся рочками, в нем заседали гродскЫ (уголовный) и
земский
*) Промытом назывался штраф за уклонение от платежа' мыта.
.
45
(гражданский) суди. В нем же собирались и поветовые сеймики для выбора земских
послов на центральный сейм.
Совершенно независимо от замкового уряда действовало представительство
мещанской муниципии. Главное заведывание городом возлагалось в нем на
бургомистра, избиравшагося ежемесячно из годовых ратманов, или рапцев, а судебная
власть предоставлялась войту и лавашам, избиравшимся на всю жизнь.
Такое самоуправление существовало даже в тех городах и местечках, которые не
имели привилегии на магдебургию и находились под ведомством королевского
старосты или панского губернатора. Оио было введено у нас немецкими выходцами u
составляло противовес праву княжескому (jus ducale), иначе польскому (jus polonicum).
Захожие в Новую Польшу Немцы, как и те, которые водворялись в старой, чрез два-три
поколения теряли свою народность и оелавянивались, в силу непобедимого господства
местного элемента. Но их обычаи в делах торговли, ремесл и городской жизни, их
отношения к соседней шляхте и поселянам оставались теже самые, чтб и в городах
старопольских. Та же самая была здесь и неприязнь между городским и сельским
населением, выражавшаяся беспрестанным тяганьем шляхты с мещанами за
присвоиваемия взаимно земли и права. То же самое соперничество существовало
между городской) н сельскою промышленностью. Так же точно города всасывали в
себя и рабочия силы панских сел, при посредстве своих цехов, шинков и площадных
увеселений. Тем же самым порядком и сельские власти, вместе с отцами порядочных
семейств, удерживали молодежь свою от бегства в мещанские общины.
Города старой, или Привислянской, Польши были первыми седалищами
иноземщины среди Северных Славян и первыми вольницами, протнводейственными
интересам сельского плуга. Города Новой, или Придпепровской, Польши, по характеру
своего образования, сохранили фамильное сходство с городами' старопольскпми. Но
цеховая вольница украинных городов, пользуясь анархическим состоянием
новозаселенных займищ, развивалась в своеобразную форму, преобразовалась в
добычное товарищество, разделила мещан на послушных и непослушных, то-есть на
подчинявшихся повинностям и на таких, которые, называя себя вольными людьми,
примыкали к мещанским муниципиям в виде кочевников; наконец сделалалаеь
известна под общим именем козачества.
Козацкий промысел существовал на Руси со времен Свято-
И6
.
славонских, принимая по временам характер защиты Русской земли от хищников и
представляя в себе постоянное домашнее хищничество. Он был у нас в ходу во все
эпохи колонизации опустошенного Батыем края, и наконец, в борьбе остатков Руси с
остатками Кипчакской Орды, позучил название татарское. Еозатми у Татар назывались
воюющие самовольно добычники, терпимые Ордой по невозможности с ними
справиться. Слово казак в переводе с татарского значит вор. Это не очень лестное
название было присвоено и добычникам русским, занимавшим в русской
общественной среде соответственное, более или менее воровское, положение.
Насколько Москва, .Титла и Дяхва имели общего с ордынским бытом па окраинах
своих владений, настолько у них развилось и нолуазиятское козачество. Это было
скопище людей непокорных никакой власти, ни даже отцовской и материнской,—
товарищество беглецов, угрожаемых карою за преступления, или же таких личностей,
которые, вследствие разных случайностей, были слишком убоги для жизни оседлой и
слишком строптивы для подчинения себя людям домовитым.
Есть основание думать, что город Черкасы назван по имени первых его осадииков
Черкас, называемых ныне Черкесами, и что эти осадники, давая у себя приют
разбойному сброду туземцев (которых ещё Дитмар знал с этой стороны),
распространили под своим именем козачество вверх и вниз по Днепру. Иначе—
Великоруссы, имевшие собственных Козаков, не стали бы называть Черкасами Козаков
днепровских. Они делали это, очевидно, по старой памяти о том времени, когда
колонисты Черкасы не слились еще с туземцами. По крайней мере в XVI веке, до
начала козако-шляхетских усобиц, днепровских и даже днестровских Козаков не
смешивали в Польше с Русским народом, как и прочих кочевников степного
междуречья. Врач царя Алексея Михайловича, Самуил Колинис, называет Черкас (без
сомнения, по московскому преданию) племенем татарским, а древнейшая русская
летопись имя Торков смешивает безразлично с именем Черкас. Писавший по-латыни
польский историк Сарницкий, передавая молву о братьях. Струсях, удостоенных за
свою воинственность песнопений, qnae dumaж russi vocant *), в то же самое время
говорит о козаках, как о племени инородном. В качестве посла
*) Которые Русские называют думами.
_,^ТПАДЕ[ПР, МАЛОРОССИИ ОТ ИТОЛЫИШ.
47
к мусульмански^ государям, Сарницкий проезжал не раз места козацких подвигав,
дивился козацкой отваге, слушал козацкие рассказы об опасностях добычного
промысла па торговом турецком тракте, и однакож написал озадачившие позднейших
читателей слова, что козаки исповедуют веру турецкую. Все ото вместе заставляет
предполагать, что только сильный прилив русского элемента в притоны первобытных
днепровских Козаков переродил их в русских людей, подобно тому, как исключительно
немецкия в начале общины таких городов, как Познань, Гнезяо и Браков, переродились
в общины польские.
Относительно колонизации малорусских пустынь, козаки играли роль,
напоминающую тех поднепровских номадов, которых князья Варягоруссы — то
прогоняли в глубину безлюдных степей, то вербовали в свои ополчения. Подобно
Торкам и Берендеям, Черным Клобукам до-татарского периода русской истории,
днепровские козаки иногда составляли гарнизоны в королевских пограничных городах,
а иногда нанимались в королевские ополчения только на время, за одно с козаками
нагайскими и белогородскими. Самые пределы первоначального их кочевья между
рекой Росью и днепровскими порогами совпадают с местами, на которых история
находит подобных им номадов до Батыева нашествия. В эти пределы манили к себе
козаки все однородное с ними по задаткам жизни со всего Польско-Литовского края, и
отсюда производили свои операции, которые наделали говора в летописных сказаниях,
но которых основою была задача дикая—существовать продуктами чужого труда, не
заботясь об участи трудящихся.
Пограничные города, всасывавшие в себя все своенравное из сел и дававшие
пристанище каждому бродяге из нужды в рабочих руках, извергали из себя, в свою
очередь, непригодную для цеховой практики голоту. Эта голота была приневоливаема к
правилному труду в цеховых заведениях только голодом да холодом; но когда ее
согревало весеннее солнышко, она норовила бежать из общества, сравнительно
благоустроенного, и предавалась, до новой зимы и беды, своим независимым
промыслам.
Устройство козацкой общины, с её первоначальным делением на сотни и десятки,
было не чтб иное, как подражание общине мещанской, приспособленное к жизни
кочевой и добычной. Даже козацкий самосуд был повторением самосуда цехового, или
магдебургского. Но городские беглецы и отверженные, очутясь па свободе от
ненавистных им порядков, питали такое же неприязненное
48
ОТПАДЕНИЕ МАЛОРОССИИ ОТ ПОЛЬШЦ.,
чувство к мещанам, коким все вообще козаку были проникнути к тем обществам, из
которых они бежали Bt> подобные ватаги.
Днепровские козаки, наравне с Татарами, дали себя знать Еиеву еще в то время,
когда он был удельным владением князей Олельковичей. Их постоянные вторжения в
область землевладельческого хозяйства заставили вдову князя Симеона Владимировича
Олельковича отказаться от гробовища предков своих, и на плодородные киевские земли
