Олельковича отказаться от гробовища предков своих, и на плодородные киевские земли
выменять у короля Александра Казимировича болотистые окрестности Пинска,
Кобрина и Рогачева. Сделавшись, в силу такого обмена, из княжеско-удельного городом
королевско-воеводским, Киев, как уже сказано, пал безлюдными развалинами перед
Ордой МенглиГирея. Но козацкие притоны, Канев и Черкасы, продолжали стоять среди
окрестных пустынь, как острова, недоступные для Татар по воинственности свонх
обитателей, не стоившие набега по их убожеству, а, может быть, и потому, что
находились в известной связи с ордынскими ватагами. Заселенное новыми искателями
счастья, киевское пепелище ограждает себя актом 1499 года от Козаков, которые
привозили сюда с верху и е низу Днепра на продажу рыбу и предавались, вместе с
мещанскими гультаями, грубому разврату. Козаки слывут по всему днепровскому и
черноморскому краю прямыми разбойниками. Торговые пути от них не безопасны. Они
не дают спуску даже королевским послам. Но, пе составляя парода ни в каком смысле и
не представляя собой пикакого общества и сословия, беспрестанно делятся на
закоренелых в номадной жизни добычников и на изменников интересам номадного
быта в пользу общества сравнительно культурного, подобно тому, как это делали
некогда подненровские Торга, Берендеи, Черные Клобуки. Большинство козацкой орды
безразлично бросается во все места, где пахнет грабежом без особенной опасности; но
некоторая часть Козаков, повинуясь инстинкту семейности, или нуждаясь в предметах
более прочного быта, входит в условия е польскими королями и пограничными
магнатами, получает от них подарки сукном, каразиею, кожухами, деньгами, дорожит
позволением гнездиться с женами и детьми на королевских займищах, наконец, в виде
особенной покорности правительству, принимает от него предводителей, которых
называет своими гетманами, и, под их начальством, отпугивает прочь не только Орду,
но и номадных Козаков, своих прежних товарищей.
Со времен Сигизмунда-Августа (1548—1572), козацкпми предводителями у короля
были князья и паны, ушедшие недалеко от ко-
.
49
зацких воззрений на войну и добычу, и выселившиеся в Украину, то-есть на кресы,
в виде королевских старост, по невозможности играть видную роль в стране
цивилизованной. Впрочем рыцарский век нередко вызывал на мусульманское
пограничье Польши знаменитых воинов, которые, в виде религиозного обета,
посвящали свою жизнь на борьбу с „врагами св. креста® среди отважных и свирепых
Берендеев. Этим набожным и суровым воинам была по душе мысль очеловечить
безнравственную толпу добычников лучшими правилами жизни и обратить их ремесло
на истребленье мусульман. В царствование Сигизмунда Августа и Стефана Батория,
две-три такия личности промелькнули среди козацких скопищ. они прибавили к
истории крестоносного воинства несколько новых отголосков боевой славы и придали
казацкому быту некоторый блеск, подобно яркоцветпому плащу, накинутому на
лохмотья бродяги, но разбойного характера козачества не переменили. Вскоре
воспоминания о таких козаках-дворянах, какие прославили себя под
предводительством князя Константина I Острожского, совсем исчезли, и козацкая
вольница получила характер номадно демократический.
Козаки основали за Порогами, под именем Сечи, военный форпост, противившийся
многократным нападениям Татар и Турок. Козаки служили христианским государям,
защищая их владения от мусульман, и те же козаки, под предводительством князя
Димитрия Вишневецкого, одно время состояли на службе у турецкого султана; спустя
30 лет, под предводительством банита-магната, Самуила Зборовского, принявшего на
себя почетное звание ханского сына, готовы были идти с Татарами в Персию, а в
промежутке между этими событиями водили на волошское господарство то одного, то
другого самозванца, лишь бы пограбить местных жителей одного с ними
вероисповедания Наконец, запорожские добычники начали становиться опасными и
для самого короля. На днепровском Низу, в перемежку с рыцарями без страха и упрека,
мечтавшими о „вечной славе козацкого имени®, появлялись и такие, которые готовы
были ниспровергнуть ненавистных им правителей Польского государства, хотя бы
даже и посредством цареубийства. Умысел на жизнь Стефана Батория история
положительно знает за Самуилом Зборовским, который, гетманя низовцами, втягивал
их в кровавую интригу своего дома. Король снял ему с плеч голову, как баниту, дерзко
появлявшемуся в публичных местах с ватагою буйных шляхтичей; но прямой целью
казни было уничтожение задуманного им переворота. Не щадил Баторий и других
козацких вождей. Кроме
7
50
.
претендента на молдавское господарство, известного под именем гетмана Подковы,
королевский меч, в то время не напрасно называвшийся длинным, снял головы еще
нескольким десяткам подобных ему авантюристов, ссоривших Польшу с турецким
султаном в трудное для неё время войны с царем Иваном Грознымъ'. Наконец, Баторий
решился прогнать Козаков совсем с Днепра, и устроил против них русско-татарскую
лигу,—именно: князь Константин II Острожский заключил с крымским ханом договор,
чтобы наступить на Козаков одновременно и с верху и с низу Днепра. Тогда
днепровские казаки бежали к донским. Но домовитейшие из них покорились
королевским старостам, с тем чтобы, под их начальством, отбывать сторожевую
службу, а во время похода присоединяться к коронному войску.
Стефан Баторий, не давая козакам гнездиться за Порогами, предоставил им городок
Терехтемиров, или Трахтомиров, лежащий над Днепром выше Канева, для покрытия
доходами с него войсковых нужд, а находившийся в нем монастырь —для содержания
козацких инвалидов. Это было сделано на том основании, на каком местечко
Межигорье и Межигорский монастырь были припи саны, в числе прочих королевщин,
к киевскому замку для содержания его гарнизона. Но дисциплинированные таким
способом козаки, усиленные новым притоком вольницы из украинных городов, стали
опять ходить на Низ для разбойного промысла, и в свой притон среди днепровских
камышей и плавней, известный под именем Запорожской Сечи, привлекли донских
сподвижников своих. Посланного к ним с угрозами королевского дворянина,
Глыбоцкого, (по имени Малорусса). утопили в Днепре, и, в свою очередь, стали
угрожать королю, в лице пограничных представителей власти его. Когда предводитель
послушных правительству городовых Козаков, князь Рожииский, схватил десяток
запорожцеви,, обвиняемых в умерщвлении Глыбоцкого, начальник замковой команды,
киевский подвоеводий, князь Боровицкий, отказался поместить их в замке, избегая
ссоры с низовцами, а представители киевской магдебургии, с своей сторопы,
отказывались принять убийц королевского посла в магистратскую тюрьму, говоря, что
„они и сами не безопасны в своих домах от казаков, яко на Украине*.
Баторий вскоре после того умер, и не напрасно сохранилось предание о
высказанном им на смертном одре сожалении, что не уничтожил Козаков. Лиипь только
он сошел со сцены действия, козачество приняло размеры небывалые.
,
51
В трудное для Речи Поенолитой время междуцарствия перед избранием на престол
Сигизмунда III, когда паны спорили между собой в пользу различных искателей
польской короны, днепровские добычники разорили Очаков, и открыли перед ними
перспективу турецкой войны. Война с Турцией ужасала панскую республику, ИИо
словам одного из сеймовых ораторов, первая проигранная битва погубила бы
ИИольшу, тогда как Турок выдержал бы и пятнадцать несчастных битв. Но обуздать
Козаков не было на ту пору никакой возможности. Шляхта разделилась на два лагеря:
одни желали возвести на польский престол шведского принца, другие—австрийского.
Эти последние вели уже эрцгерцога Максимилиана с его немецким войском в Краков, и
только искусные маневры предводителя шведской партии, коронного гетмана Яна
Замойского, спасли Польшу от австрийского господства. В 1588 году произошла под
Бычиной решительная битва, в которой Замойский взял Максимилиана в плен и
подавил шляхетское междоусобие. Часть новых Торков и Берендеев, с атаманом своим
Голубком, помогала Замойскому в этом важном деле, но прочие низовцы продолжали
навлекать на Польшу грозу турецкой войны. Толпы украинских добычников разграбили
