— Эта великолепная страна превзошла все мои ожидания, — трафаретно, но с полной искренностью ответил Валенти.
После обмена общими замечаниями и характерными для Востока вопросами о родных местах, здоровье близких и виденных в пути достопримечательностях осторожно приблизились к сути дела.
— Мне бы очень хотелось повидать долину за перевалом Лха-ла, — откровенно высказал заветное желание Валенти.
— Там нет ничего достойного внимания, — сжав тонкие губы, отрезал монах.
— Что же тогда есть? — с мягкой настойчивостью поинтересовался итальянец.
— Пустыня, где витают образы. Более — ничего.
— А за ней?
— Пустота, — замкнуто вздохнул лама и вдруг добавил: — Никто не знает…
— По-моему, это различные понятия: неведомое нечто и просто ничто. Вам не кажется, высокопреподобный Нгагван?
— У истины всегда есть два противоположных обличья.
— Ничто и нечто?
— И то, что связывает их воедино.
— Выходит, она всё-таки есть, истина? — Валенти, знакомый с трактатами Нагарджуны, Цзонхавы, Адиши и сутрами патриархов секты чань, легко переняв риторический строй верховного, допустил досадную оплошность. Беседа вроде бы текла своим чередом, но взаимопонимание подменилось некоей почти ритуальной условностью, когда собеседники вдруг как бы забывают, о чём, собственно, идёт речь. Валенти спохватился, но наверстать упущенное уже не смог. Ему было невдомёк, что недосказанность проистекает не из умолчания, как это показалось сперва, а из жёсткой экономии, присущей логике Навьяньяя. На счастье, профессиональная интуиция лингвиста помогла профессору римского университета без особого урона преодолеть неловкость.
— Вы имеете в виду триаду? — нерешительно спросил Валенти.
— Какую? — поднял брови лама, не догадываясь, что итальянец, как обмишурившийся школяр, хочет вернуться к истокам.
— Ничто, нечто и связь.
— Дым и огонь, — с улыбкой подсказал лама.
— Выходит, что связанная с долиной тайна проистекает из неизвестности? — выплыл наконец на поверхность Валенти и жадно глотнул воздуха.
Лама внутренне огорчился. Запоздалый вывод был верен. Но примитивная формулировка лишала его смысла. Вернее, логической опоры, словно случайный ответ попугая.
— Говорят, вы принимали участие в диспутах по вопросам догматики? — спросил высокопреподобный.
— Принимал, — Валенти учёл ошибку. — Жемчуг исканий вечен, но жемчужины умирают от времени.
— Или болеют.
— Впитывая испарения хворого тела, — Валенти быстро развил подхваченную тему. — Но юная кровь способна омолодить их своим дыханием. Я не себя имею в виду, — он смутился, вообразив почему-то, что лама может подумать о них с Джой. — Сама таинственность порой зависит от взгляда на тайну, от личного к ней отношения.
— Так, — безразлично подтвердил лама. Иноземный пандит оставался во многом варваром. Насильственно отделяя субъект от объекта, он поминутно примешивал своё частное к абстрактному общему. Жаль!
— Значит, я не посягну на святыню, дерзнув спуститься в долину?
— Ваш вывод не вытекает с неизбежностью из посылки, а вопрос уже содержит ответ.
— Какой же, высокопреподобный?
— Я не знаю. Спросите себя… Вы не боитесь?
— Чего?
— Страх проистекает из незнания, будь то обман или самообман. Истина и страх несовместимы. Так вы не боитесь?
— Есть бесстрашие неведения, — попытался перехватить инициативу Валенти.
— Имя ему глупость… Неужели вы считаете себя достаточно подготовленным для такого похода?
— Вы имеете в виду духовную сторону или материальную?
— О материальной после… Вы же отлично знаете, с какой целью монахи умерщвляют плоть. Это борьба, часто бесполезная, с ненасытной привязанностью человека к суетным прелестям, преодоление губительной власти желаний. Попытались вы хоть однажды придушить снедающую вас змею? Измерили бездну внутри себя? Поняли, на что способны, а что никогда, даже под угрозой смерти, не сможете сделать? Как же можно, не зная своих пределов, подвергнуться такому искусу?
— Вы правы, высокопреподобный, — помрачнел Валенти, — хоть я и провёл известное время в обители, но жил иными мыслями, чем другие братья. Я всегда испытывал разум и никогда — душу. Но в слабости моей моя же сила. Путь познания чист, а жажда приподнять завесу тайны, хоть и причиняет страдания, как всякая жажда, все же отлична от низменных устремлений. Поэтому, мне кажется, я выдержу искус.
Лама устало прикрыл глаза. Его тёмное сандаловое личико заострилось, и чеканные черты обрели щемящую привлекательность. Чем можно было ответить на лепет младенца? Разве что искренностью, когда не мучает запах лжи и тёмная аура пролитой крови не застит глаза, могла расположить к себе эта сумбурная, лишённая внутренней дисциплины речь. Чистоты помыслов достаточно, чтобы избрать благое воздержание от деяний, но ищущий мудрости должен подвергнуть жесточайшему испытанию дух. Да, бесстрашие от неведения — просто глупость. Пришлый садху сказал правду. Дни этого человека уже взвешены и сочтены. Так пусть же концы сомкнутся с началами.
— Когда вы хотите выступить? — с трудом поднимая пергаментные веки, спросил лама.
— Пусть люди немного передохнут и яки откормятся.
— Это разумно.
— Ещё нам нужно возобновить запасы муки, риса и сушёного буйволиного мяса для погонщиков. Согласно королевскому предписанию, мне разрешено…
— Я знаю, — кивнул монах. — Но наши амбары опустели, и вам придётся немного подождать, пока подойдут первые караваны.
— Будем надеяться, что они не промедлят… Там, за перевалом, есть люди? Деревни? Монастыри? — Валенти едва сдерживал азарт искателя.
— Считайте, что ничего этого нет. Так будет лучше для вас. Возьмите поэтому как можно больше еды. Дорог вы, конечно, не знаете совсем?
— Преподобный Норбу Римпоче любезно согласился сопровождать нас.
— Сопровождать или вести?
— Разве это не одно и то же?
— Когда вы поймёте, в чём разница, будет уже слишком поздно… Что вы знаете о долине?
— Все, о чём говорится в трудах его святейшества Третьего панчен-ламы и в учении «калачакры», возглашённом Адишей. Кроме того, я подробно проанализировал работы европейских путешественников, Николая Рериха в частности.
— Не знаю, — лама медленно покачал головой. — Но не очень полагайтесь на людскую молву… И вот вам мой совет: если надеетесь встретить рай, готовьтесь к аду.
— Значит, вы не станете препятствовать? — не смея верить удаче, тихо спросил итальянец.
— Кто я, чтобы прервать цепь, где звено цепляется за звено? — с ощутимой горечью спросил лама. — И в каком месте следует разомкнуть кольца?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
