наше предположение не лишено оснований. По-видимому, преступление совершено с целью ограбления. Как все это походит на зверский почерк убийцы и садиста Клубнички. Однако, насколько мне известно, его банду все же накрыли в тринадцатом году. Об этом и в газетах писали.
— Его могли выпустить при Временном правительстве. Он мог бежать, наконец, — заметил Цируль.
— Резонно, — вздохнул Пригодинский.
— На всякий случай я составлю «словесный портрет» преступника. Сведения о нем, разумеется, имелись в картотеке департамента полиции и есть наверняка дактилоскопическая карта.
— Архивы и картотеки департамента полиции находятся в полном расстройстве. Сперва царские чинодралы ввергли документацию в хаос, затем милицейские горе-деятели Керенского.
— А в Ташкенте?
— Здесь картотеки и архивы вообще таинственно исчезли, — вздохнул Пригодинский.
— Значит, остается «словесный портрет», — тоже вздохнул Крошков. — Одно хорошо: очень уж примечательна внешность бандита. Как говорится, врожденный преступник, подтверждающий антропологическую школу Чезаре Ломброзо, хотя я все же убежден, что врожденных преступников не бывает. А видик у Клубнички вот какой... Череп маленький, лоб, как у гориллы, скошен, низкий, резко выпирающие скулы, правое ухо оттопырено, мочки ушей непомерно большие, мясистые. Глаза маленькие, черные, нижняя челюсть массивная, выступающая вперед, так что прикус зубов у него неправильный: нижние зубы выступают вперед. И еще один важный стойкий признак — застарелый узловатый шрам от левого виска до мочки уха. Что до общего внешнего вида преступника, то он низкого роста, атлетического сложения, с короткими кривыми ногами и длинными, опять-таки как у гориллы, руками, причем на левой кисти отсутствует мизинец.
— Ну и зверюга! — воскликнул темпераментный Георгий Лугин. — А зачем он, как по-вашему, Александр Александрович, залил тут все керосином? Чтобы со следа сбить? Так ведь у нас и собак розыскных нет. И в России их никогда не было. Это в Германии, в Австро-Венгрии, я слышал, в полиции имеются доберман-пинчеры и овчарки...
— Вы не совсем правы, — возразил Крошков. — Хорошо налаженной службы розыскных собак в России действительно не имелось. Однако еще десять лет назад в Петербурге было создано Российское общество поощрения применения собак к полицейской и сторожевой службам. И налицо уже были первые успехи в розыске преступников. Ну, а Клубничка бандит опытный и осторожный. Что, ему керосина жалко, что ли?
— Сколько же этому негодяю лет?
— Около пятидесяти. Матерый бандит.
Явились посыльные с необходимыми химикалиями и инструментами. Крошков предложил:
— Я займусь отпечатками пальцев, а вы, Александр Степанович с Георгием Иванычем, очень прошу, займитесь отливкой слепков следов.
— Давненько я не практиковался в отливке следов, — с сомнением произнес Пригодинский. — Ну да не боги следы отливают. В лицейские времена получалось вроде не так уж плохо.
Цируль распорядился отправить тела погибших в военный госпиталь на судебно-медицинскую экспертизу. Вскоре работники розыска занялись изучением и снятием следов.
Уже светало. Хилое солнце робко просвечивало грозовые тучи. Пригодинский с Лугиным работали во дворе. Крошков с помощью специального порошка переносил на целлулоидную пленку обнаруженные отпечатки пальцев. Цируль с интересом наблюдал за его действиями. Действительно, целая наука. Может, самому и не придется этим заниматься, но подучиться надо. Обязательно.
Вдруг в комнату стремительно вошел невысокий человек в кавалерийской шинели и черной кожаной фуражке.
— А, Зинкин! — приветствовал вошедшего Цируль. — Познакомьтесь, Алексансаныч... Михаил Максимович Зинкин. Вообще-то он по профессии столяр. А к нам его временно — и жаль, конечно, что временно — командировала партячейка станции Ташкент-пассажирская. Скоро уже месяц, как помогает нам укреплять кадры. И еще он член исполкома Ташсовета... С чем пожаловал, дорогой товарищ? А у нас вот опять бандиты убили и ограбили...
— Убили и ограбили?! — гневно прошептал Зинкин, щуря светлые глаза. — Может быть, и убили и ограбили, но...
— Что значит «может быть», когда всю семью порешили!
— Страшное преступление. Но оно вдвойне страшнее еще тем, что это и политическое убийство! — Зинкин протянул руку с какой-то бумагой.
Это оказалась обертка обыкновенной гимназической тетради, изготовленной, видать, еще при Временном правительстве, поскольку на ней была реклама «Займа Свободы» и призыв «Сражаться с гуннами до победного конца!»
— Да объясни же наконец, в чем дело? — удивился Цируль.
— Обязательно объясню. Я дежурил в исполкоме. Ночью мне позвонили из управления, сообщили о твоем отбытии на место преступления.
— Да, я поручил это Ковалеву.
— Сразу я приехать не мог. А вот недавно меня сменил Финкельштейн, и я сразу же направился сюда. Подхожу к дому и вдруг вижу какую-то бумажку, прикнопленную к воротам этого дома. Вот она... Читай!
На другой стороне тетрадочной обертки крупными корявыми буквами было написано:
ЗА СИСТЕМАТИЧЕСКУЮ КЛЕВЕТУ НА ПРОЛЕТАРСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ И ЕЕ ВОЖДЕЙ ИСХАК АУЛОВ И ВСЕ ЧЛЕНЫ ЕГО СЕМЬИ ПРИГОВОРЕНЫ К РАССТРЕЛЯНИЮ
ЧК, Упр. охраны города
Побагровев от гнева, Фриц Янович хотел было разорвать в клочки гнусную бумажку. Но тут же сдержался. Это же вещественное доказательство. Ледяной пот проступил на лбу.
— Что с вами? — забеспокоился Крошков, заметив, как изменился в лице шеф. Не получив ответа, тоже заглянул в бумагу — и остолбенел. Со двора прибежали Пригодинский с Лугиным — им только что принесли с улицы еще несколько таких листков, пришпиленных к соседним домам.
— Как же мы не заметили эти подлые бумаженции? — сокрушенно качал головой Крошков.
— Темень-то какая была, зги не видать, — угрюмо проговорил Цируль. — И все равно это наш промах. Эх!.. Не то, чтобы электрических фонариков... Обыкновенных «Летучих мышей» не имеем. Теперь пойдут по городу слухи.
— Может быть, опубликовать опровержение в газете? — спросил Крошков.
— Нет, — возразил Цируль. — Нет, дорогой товарищ. Обыватель воспримет наше опровержение как косвенное признание. Единственное, что необходимо... Что может восстановить наш престиж — это розыск кровавых негодяев!
Цируль помолчал. Отер со лба пот. Заговорил взволнованно:
— Теперь совершенно очевидно, что контрреволюция объявила нам войну не на жизнь, а на смерть! Враги пролетарской революции сомкнулись с головорезами-уголовниками... Много у нас впереди тяжких трудов, товарищи. Мы не щадим сил и даже наших жизней, чтобы помочь новой власти навести в городе порядок. Из тридцати восьми сотрудников Управления охраны, участвовавших в операциях прошлого месяца, трое погибли, девять получили ранения. Это тяжелые потери, и особенно горестно то, что они могли быть меньше, если бы мы лучше знали дело. Но, дорогие товарищи, мы научимся. Обязательно научимся. Никакой
