ледяной наст на тропинках, внезапно размякший от тепла, оживленно засуетились воробьи на ильмах, засверкала капель с крыш.
Хабаровск смело можно назвать ильмово-тополевым, потому что эти породы преобладают в его зеленых насаждениях. Тополя раньше других деревьев распускаются весной, а ильмы зато держат листву зеленой вплоть до морозов. Но главное — это их неприхотливость к уходу и среде обитания: где ни посади, там и растут.
В парке тополей полно, и еще издали я приметил, что цвет их изменился: к серо-зеленоватой окраске их стволов и ветвей подмешались коричневые тона — цвет почек. Сами кроны деревьев вроде бы чуточку от этого загустели. Значит, тополя почуяли весну, проснулись.
На набережной гуляли люди. Иные стояли у парапета, подставив лицо солнышку и жмурясь от его слепящих лучей. И никто не обращал внимания на тополя. Всех манили голубевшие в легком мареве дали: весной очень притягательно смотреть на сопки, застывшие голубой взметнувшейся волной, и мечтать о дальних странствиях, даже зная наверное, что никуда из города не уедешь.
От земли едва ощутимо доносился запах талого снега, сходный с тем, какой распространяется по квартире, когда внесут с мороза стираное белье. К этому аромату примешивались запахи отогревшейся коры и почек. Я шел по аллее, касаясь раскинутыми руками ветвей в стволов, и руки мои тоже запахли весенними соками леса, волнующими и неповторимыми.
Как приятно пахнут тополя, когда солнце только-только начинает отогревать их кору! Я прислонился лицом к зеленоватой коре, чуть шероховатой, прохладной, но уже не обледенелой, как зимой, и близко перед собой увидел ветку. С такого расстояния замечаешь и годичные кольца, и суставчатые коленца, и сами почки, навострившиеся, как кончики копий.
В малых ветвях и почках произошли неуловимые перемены: ранее слабые, теперь они наполнились, словно их подпирало изнутри соками. Почки были напружены, как груди у девчонки, еще не смеющей отважиться на первые мальчишечьи поцелуи, но уже мечтающей о них. Казалось, чуть пристальней взглянет солнце, приласкает лучами, и брызнут почки янтарной, дивно пахучей смолкой, и, не выдержав напора, раздадутся коричневые кожурки, освобождая из долгого плена зародыши листьев. Только чуть-чуть больше тепла, только самый незначительный толчок, хотя бы в виде прибавки светового дня — и скрытые в тополе пружины стремительно развернутся, и вспыхнет дерево зеленым факелом.
Когда я смотрю на тополя, они напоминают мне бодрых, неунывающих людей, всегда готовых к действию. За эту заложенную в них скрытую энергию, готовность к невзгодам, неприхотливость и жизнелюбие я очень люблю тополя. Они дают нам, людям, пример, как надо держаться, как противостоять бедам. Ведь тополя и мы — дети одной матери — природы.
Тополь — белый, пахучий, серебристый, душистый, пирамидальный, осокорь, сухара, рай-дерево. Повсюду он разный, по-всякому называют его люди. Не могу не сказать особо о нашем дальневосточном тополе — тополе Максимовича. Гигантскими серо-серебристыми колоннами с рубчатой грубой корою стоят эти величавые деревья по берегам горных рек, не смешиваясь с остальной лесной братией. У многих к старости ураганные ветры обламывают ветвистую крону, но ствол, облепленный ковригами трутовиков, продолжает стоять еще годы.
По-разному относятся к тополям. Иные охаивают их за пух, обильно устилающий улицы, за древесину — рыхлую и якобы непригодную для строительства. Но какие замечательные лодки — баты, ульмагды и оморочки — выдалбливают из их цельных стволов нанайцы, удэгейцы, ульчи! Каких только поделок — от черпака до шкатулок — не выделывают из тополя с помощью простого ножа. Как дружно тополь заселяет берега и галечные косы горных рек, поднимаясь на, казалось бы, бесплодных каменистых россыпях, чтоб уберечь берега от размыва и буйства воды. Как хорошо он может иссушивать болото, где и канавы-то мало помогают. Как огнисто расцвечивается осенью, нарядным ковром устилая под собой землю, чтобы умершей листвой дать силы уставшим корням на следующее лето. Жаль только, что дворники не понимают этого и пускают листву на дым, и тогда на улицах печально пахнет увяданием.
Но особенно хорош тополь в начале лета, когда вдруг прольется короткий теплый дождь. Тогда весь город благоухает тополевым ароматом. Да и поздним летом, обремененный тяжелой густой листвой, он доставляет радость, весело пошумливая кроной под окнами многоэтажных домов, повинуясь набежавшему ветру.
…Слышишь, мальчик, под зеленым парусом
В плаванье уходят тополя.
Есть такие строки в стихах Павла Халова. И он прав: в такие минуты дерево кажется парусом корабля, который вот-вот двинется с места.
Пусть же всюду шумят тополя — первыми подающие весть о наступлении весны!
ЗА УЛЫБКОЙ
В первой половине марта выдались тихие солнечные дни, два кряду. Хабаровчане вереницами шли на левый берег Амура по наторенным среди торосов тропам, и тропы были черны от люду. Очень черны еще и потому, что на снежных застругах уже лежала блистающая корочка льда, снега покрывались настом, а сами торосы, зализанные зимними ветрами и метелями до зеркального блеска, тоже били по глазам солнечными вспышками, и на белое покрывало реки невозможно было смотреть, не сощурив глаз. Голубое небо сияло чистотой, потому что дымные хвосты городской ТЭЦ относило на восток, за гряду сопок, оставляя небо над городом незапятнанным; такова здесь роза ветров.
Ощутимая лицом, руками, дыханием весенняя теплынь еще не могла плавить снега, как это бывает в центральных областях России, но уже интенсивно иссушивала их, и над дальними голубеющими берегами струилось марево, пока еще робкое, первое; оно размывало в слабые акварельные тона и тальники, и поселки на крутом правобережье, и волною поднимавшиеся сопки, отсюда они казались такими воздушно-легкими, словно были написаны единым мазком кисти вдохновенного художника.
Люди шли за Амур, к темнеющим там тальникам, к первозданной чистоты снегам, чтобы, оглянувшись с полдороги, насладиться зрелищем оставленного позади города, голубого, как в очаровательных повестях-сказках Грина, и в то же время величественного по-современному. Могуче и привольно он раскинулся на береговых холмах почти на пятьдесят километров в длину, многоэтажный, с портовыми кранами, с заводскими корпусами, с парковыми насаждениями, бело-зеленоватыми сооружениями стадиона, зданием института физкультуры и построенной рядом громадой гостиницы, с серебристой чашей «Орбиты» — приметой нового времени и знаком приобщения к числу самых больших городов страны.
Люди шли, чтоб насладиться тишиной и белым покоем реки, такими ощутимыми, что ток собственной крови отзывался в ушах позваниванием, слышимым словно бы в сонном полузабытье.
Молодые спешили, потому что их всегда зовет вперед надежда, что вот за той грядой тальников перед ними откроется нечто такое, что уведет их в страну, где царят любовь и счастье, где живут мечты и куда нельзя опоздать: счастье не ждет
